— А что случилось то? Кто разогнал тучу?
— Соловей–разбойник, — Ванюшка разгладил полы длинной рубашки, скромно потупив взгляд. — Был у него должок один передо мной. Вот ты скажешь, как же так? Но вот так бывает, что маленький кикимор однажды может спасти и самого Соловья–разбойника…
— Он в три восьмом что ль? — вдруг встрял в разговор Баюн. — Давненько я его не видел.
— В три восьмом, — кивнул Ванюшка. — Здесь же постоянно обозы с товарами снуют. А охрана никакая. Купищенцы не хотят тратиться на такие мелочи. Вот он тут и промышляет. Хотя сильно не наглеет. Давно говорю ему, пора бросать это дело. Но разве ж его урезонишь?
— А как ты его спас? — поинтересовался Петька.
— Да презабавная история, — улыбнулся кикимор. — Жил я ещё в своей лужице, как ты понимаешь. Неделя тогда выдалась жаркой, засушливой. Стала лужица то моя высыхать. Мальки заметались, головастики сбились в кучку, где поглубже. Я их веточками прикрыл, стало быть, чтобы тень им была. А сам думаю, надо же что–то делать. А ну как пересохнет лужа моя совсем, погибнут малыши. Какой же я тогда кикимор, если лужу даже не сберёг? Согласен?
— Ну…
— Вот и я про что. Решил я отправиться к водяному на озеро Корявое, попросить воды да помощи. Пришёл я к нему, а он говорит, что у самого беда с этой засухой проклятущей. Но водицы мне склянку дал зачарованной.
— Склянку? Но это же мало, — удивился мальчик.
— Так я же говорю, зачарованной. Водяной, как–никак, дал. Капнешь из склянки водицы то, глядишь, а её и вовсе не капля. Знамо дело, кикимору вещь такая незаменима в хозяйстве. Иду я, значит, домой по лесу, довольный дюже, и тут слышу грохот в небе. Аккурат надо мной. Я в кусты то спрятался и затаился. Сижу и дохнуть боюсь. Но ухо держу востро. А грохот то снова, только ниже, а потом и в свист какой–то перешёл. Захрустели ветки, зашуршала листва, закричали птицы в испуге. Ну, думаю, погибнет без меня моя лужа, не спасу я малышей. А тут идёт мимо моего укрытия богатырь огромный, рычит, деревья ломает. Отошёл маленько, рухнул на полянке без сил. И лежит, притих. А мне ведь интересно стало, что да как. Шевельнулся я разок, другой, да юркнул к полянке то. Дышит — не дышит? Живой — не живой? А подойти то ближе, ох, как боязно! А он глаз один открыл, да как рокотнёт: «Пииииить!». Подскочил я в воздух то с испуга, глаза вылупил, а сам и слова молвить боюсь. А он знамо своё повторяет: «Пииииить!». Достал я склянку от водяного, хотел дать ему глотнуть, но вовремя спохватился — захлебнётся болезный. Капнул я тогда рядом с ним, тут же раскинулась лужа не меньше моей в дождливую погоду. Припал к ней богатырь да враз выпил. Смотрит на меня в недобром прищуре, сверкает чёрными глазами. Я уж думал, что и зашибёт в благодарность. Пожалел уж, что не убёг вовремя. А он как прогремит: «Спасибо тебе, добрый… кто ты там?». Кикимор, говорю. «Спасибо тебе, добрый кикимор. Спас ты меня от смертушки верной, не оставил деток моих сиротами, а жену вдовой горемычной. Что ты хочешь в награду?». А что я могу хотеть в награду? Своё всё есть, а чужого и не надо. Вот и сошлись на том, что должен он мне будет. Дал мне свистульку вот, наказал дудеть ежели что. А я её в купели посеял, а лягушка вот одна и прихватила, понравился ей дюже. Ох, и пригодился бы мне он недавно!
— А что случилось то с тобой?
— Ох, Петька, беда со мной такая приключилась. И ведь сам ж виноват. Два дня тому назад почуял я неладное. Снуёт туточки кто–то чужой. Выйду из избушки — вроде бы и нет никого. А потом снова сердце в тревоге зайдётся. Ну, думаю, чему быть — того не миновать. Встал я на пенёк да как крикну, что есть мочи: «Выходи, кто тут есть!».
— Вышел?
— Да не один! Лягушки выглянули, птицы с деревьев и кустов повыскакивали, козявки да букашки из травы высунулись.
— И всё?
— Да нет же ж! Смотрю, старикашка выходит. Волоса да борода до землицы, а сам без порток и рубахи. Глазюки выпучил и ко мне пёхает. Листья берёзовые путаются в бородёнке то, похрустывают. Ты, говорит, не на своём месте. Купели не для кикиморов. А вот ему, баннику, в самый раз. Я то сразу взбеленился. Это как так, жильё, честно обжитое, у меня отбирать? Отвечаю ему, что баннику, стало быть, в бане и жить. Так мы с ним зацепились, так ругались. А каждый же ж при своём, у каждого своя правда.
— А потом что?
— Аргументы у него быстро закончились, бросил в меня каменюку, сердито фыркнул и ретировался. Я то думал, что победил, конфликт исчерпан. Ан нет. Он вернулся да не один.
— С другими банниками?
— Зришь в корень! Набросились стаей, дикари, повязали, скрутили, бросили в мешок и потащили куда–то. Ну, думаю, выберусь, разберусь с ними! Вот только пока они меня тащили, я задремал. Меня, знаешь ли, укачивает оказывается, если в мешке тащить. Я ж не знал. Раньше то не похищали. Очнулся в яме какой–то с водой. Темень, как в берлоге у Потапыча. Не, я в принципе то и в яме мог бы жить. Главное, что вода есть. Но жалко ж избушечку мою, купелюшку. Прикипел я уже к ним. Пригорюнился я, значит, сижу. Покричал немного, да толку то? Только эхо ответило. А тут меня вдруг закрутило–завертело… И вот он я. Спасибо тебе, Петенька, вовремя ты меня позвал.