Не спасу защитника своего и меня ждет страшная смерть. Попытаюсь сбежать — поймают и убьют.
Так что же я теряю?
Вновь протираю Хасана прохладной тканью, жар понемногу снижается, его перестаёт знобить настолько буйно. Времени для нас отведено немного. Осенью темнеет рано, да и пока Хан пребывает в спокойствии, следует убедиться в том, чем его поили до этого. Придирчиво рассматриваю травы в узелочке. Только по одному запаху определяю, что здесь сбор медоноса и солодки. Воспаление снимают ненадолго, особого воздействия от них и ожидать не стоит. Вздыхаю повержено.
Отложив всё бесполезное в сторону, поднимаюсь с колен. Как же прекрасна ясность дня, солнце сегодня благосклонно ко мне, путеводителем моим является. Улыбаясь сквозь скорбь душевную, что тяжестью давит на грудную клетку, я подхожу к самому большому сундуку в середине шатра, что расписан изображениями сакральных тотемов, и немедля откидываю назад тяжёлую крышку. Пыль распространяется по воздуху, как гмыж* надоедливый. Забивает дыхательные пути противным першением.
Уткнувшись носом в сгиб локтя, я отгоняю свободной рукой не до конца осевшую пыль, и заглядываю в недры сундука.
От неожиданности едва назад не отскакиваю. Сколько здесь доблести! Глаза разбегаются. Столько золотых украшений, утопающих в колыбели из меха снежного барса, никому из моего рода воочию увидеть не посчастливилось. Представить сложно, сколько поколений обогатить этим наследием можно, а тут оно словно грудой ненужной свалено… От волнения конечности трясутся. Я с них пыль сдуть побоюсь, не то, что в руках немного подержать! Однако любопытно ведь тяжесть их взвесить, на ощупь изучить сложную витиеватость украшений, мягкость роскошного меха ощутить.
Соблазн велик, но совесть алчности не сдаётся!
Захлопываю крышку бесценного сундука и плетусь на ватных ступнях к ложу Хана. Прислушиваюсь к его потяжелевшему дыханию, и спустя мгновение раздаётся знакомое хриплое бормотание.
— Сарана… Отец, постой! Она моя! Ашер… Ашер, не смей ее трогать!
Глава 10
Айлы
Кто же она? Его возлюбленная? Сарана… Имя красивое. Произносится вслух с такой теплотой и грустью. Особенно из его уст…
Он продолжает звать её с надеждой в голосе. Сочувствовать начинаю. Хочется разделить его печаль, предаться и своему горю, но не покидающая сознание мысль о болезни не позволяет углубиться в воспоминания о близких. Глаза режет от непролитых слёз, грудь тоска сжимает. Как они там без меня? Думают ли, что в живых меня уже нет? Беспокоится ли отец? Ждёт ли моего возвращения?
Вряд ли бы он так быстро смирился с моей утратой…
Тяжко испытывать враз столько чувств и противоречий. Тело неподъемным кажется. Рухнуть бы на землю и в пустоту уставиться невидящим взглядом, вот только вера в лучшее удерживает меня на ногах. Отныне я обязана бороться за нас двоих. Буду держаться стойко до тех пор, пока не добьюсь своего.
Отбрасываю все горестные думы прочь, и снова бросаюсь на поиски необходимой мне травы. Неужели под руку не попадётся? Жители нашего селения без неё в быту не обходились. Чаще всего в сундуки клали небольшими пучками для сохранности шерсти и пушнины. Ярко-выраженным ароматом горечи это растение за три версты отгоняет всех мелких вредителей и моль ненасытную, что проедает вещи до дыр, делая их совершенно непригодными.
Злит меня то, что было таким простым, сейчас дороже золота расценивается! На кой чёрт в этих сундуках столько драгоценностей громоздится, если проку от них никакого?
Чем дольше копошусь в них, тем больше негодую. В глазах уже мушки золотятся, а я всё упорствую, не сдаюсь, разыскать пытаюсь хотя бы несколько несчастных веточек.
С усталым вздохом открываю последний сундук, что расположен в дальнем углу шатра и, тут в нос резко бьёт затхлый запах гнили. Что внутри прогнивает даже разглядывать не буду. Это окончательное подтверждение тому, что защитную траву здесь не используют. Громыхаю крышкой так, что стражники за шатром пугаются, ругательства выплёвывают.
Не всё же мне трястись от страха быть пойманной вами! Звери!
Можно ли полагаться на то, что их племя и вовсе не знает о том, какой опасной является эта трава?
Неопределённость меня угнетает. Снова мечусь из стороны в сторону, ничего не имея на руках. Так до заката солнца места себе не нахожу. Единственное, что успокаивает — размеренное дыхание Хана и его редкое бормотание. Слов уже не различаю, слушаю как песнь грустную, что ненадолго убаюкивает, уносит меня куда-то вдаль, где есть возможность обрести душевный покой. Сама не осознаю, как подпеваю ему тихо…