В общих чертах описываю признаки болезни, старательно подбираю слова, чтобы донести до него суть правильно. Молюсь небесам, чтобы откликнулся на мой зов, хоть как-то дал понять, что поддержку окажет, но он продолжает взирать на Хана в угрюмом молчании. Будто рот свинцом залит!
— Если не приступить к лечению сегодня же, то через несколько дней морок поглотит его навсегда… он погибнет очень мучительной смертью… Вы этого желаете? Так вы любите своего правителя?
Он отступает в сторону, и взгляд на меня переводит. Долго в глаза смотрит, словно на лживость проверяет, а потом… неожиданно произносит.
— Хасан Хан не простит…Даже входить запретил…
Наконец я понимаю причину происходящего.
— Это от отчаянности он вам запретил искать пути излечения! — противлюсь я, складывая перед собой руки в молельном жесте. — Вы ещё можете его спасти!
Вновь молчанию предаётся. Устало вздыхаю. Как ему доходчивей объяснить то, в чём в данное мгновение очень нуждаюсь…
Бормочу название травы, как заклинание, на всех языках, которые довелось изучить мне, и на одно он внезапно откликается. Отшатывается назад как от удара крепкого.
Я вскакиваю на ноги и немедля повторяю его громче.
— Мне нужен лаан! Вы слышите?
Он мотает головой, не соглашаясь со мной. Закрываю на миг глаза, чтобы привести чувства в порядок и, уверенно произношу.
— Никто не узнает о вашей помощи, клянусь вам.
— Вы совсем обезумели… — испуганным шёпотом отзывается, — Погибели всего моего рода желаете? Не прикоснусь я к вдовьей траве!
Пальцами отчаянно тянусь к шее. Ожерелье сквозь одежду нащупываю и, заведя руки назад, петли расстегнуть пытаюсь. Не с первого раза удаётся. Дрожу от страха лишиться своей единственной возможности уберечь Хасана от гибели.
— Вот… — как от сердца отрывая, передаю ему самое дорогое, что у меня есть. Он отнекивается, но я настойчиво вкладываю украшение в загрубевшие руки, — ожерелье мне от матери досталось. Камень этот оберегает семейный очаг от нечисти любой. Драгоценность семейная, из поколения в поколение защищающая нас от бед.
С грустью думаю, что не спасла она меня от плана. Но об оплошности этой умалчиваю.
— Прошу вас, только принесите траву лечебную и оно станет вашим по праву. Будет защищать ваш род.
Моя последняя надежда, небрежно отмахнувшись, ускользает из шатра.
Мечусь раненой птицей. Не знаю, что делать, что еще предпринять?!
Отчаяние заполняет тело, тянет тяжестью к земле.
Оседаю на колени.
Стон больного проносится по шатру и я закрываю уши ледяными от напряжения ладонями. Отворачиваюсь.
Не могу! Не могу больше видеть его боль и не иметь возможности помочь, это невыносимо просто!
За что нам кара такая с небес? Запрокидываю голову в молебном жесте, но вместо звезд перед глазами чернота. Мы отрезаны от помощи всевышней. Это конец?
Когда полог впускает гостя и воздух наполняется знакомым терпким запахом, я не верю сама себе.
Столько чувств я враз испытываю, что поблагодарить за человечность забываю. Требую принести мне ещё кипячёной воды и огня, да побыстрее!
Счёл ли он моё рвение за наглость или пренебрежение добром — времени на раздумье не осталось, потому что я тотчас принялась за изготовление настойки.
Пальцы мои слегка подрагивают от волнения, ведь неспроста дурная слава у растения этого. Если неверно приготовить отвар, вместо лекарства получится опасный яд…
Глава 12
Хасан
В тумане бреда неясные образы дразнят меня. Что это — мягкие, бережные касания нежных пальцев или дуновение весеннего ветра? Прохлада дарит хоть и временное, но все же облегчение. Маленькая передышка в мареве бесконечной боли. Она нужна мне, жизненно необходима.
Жизнь… Как же часто, не задумываясь, я рисковал ею на поле боя? Ни разу страх ее потерять не сковывал меня, не останавливал от рискованных поступков.
Так почему же сейчас, лежа безвольным тюком, я дрожу? Отчаянно боюсь потерять последние крохи того, что не ценил когда-то.
Ладонь чья-то ложиться на мой лоб. Холодная, мокрая ткань гуляет по коже, принося телу облегчение.
— Пить… — прохрипел пересохшим от жара горлом. Руки заботливые приподняли мою тяжелую голову и поднесли к губам воду.
Я отослал своих людей, невыносимо мне видеть жалость на их лицах. Запретил входить.