Позабыв о своей немощности, я подскакиваю с земли и, смахивая со щёк налипшие пряди волос, наклоняюсь к нему. Жар по-прежнему мучает его сильное тело. Осторожно провожу дрожащими пальцами по лбу горячему, стираю влагу, и внимательно вглядываюсь в лицо. Боль искажает его красивые, будто камнем выточенные черты, и заставляет хрипло постанывать. В сознании он способен контролировать порывы боли, а в полубреду целиком в её власти находится.
Чем помочь ему, не соображу никак. Здравый рассудок не возвращается. Знания рассеяны, хотя их у меня немало, благодаря старику-лекарю, который мне с детства даровал любовь к искусству исцеления. В мыслях всё отсылаю к тому, что темнота вокруг не позволяет мне выявить признаки его болезни. Ран открытых у него нет, кровью и гнойными нарывами не пахнет, не списать жар на зараженное поражение.
В шатре нет ни лучин, ни малейшего всполоха света. Возможно, это его предпочтение оставаться во тьме уютной, так ведь легче почувствовать себя слабым, впасть в небытие…
Сколько я буду молча наблюдать за его мучениями и бездействовать? С каждым пройденным мгновением его дыхание затрудняется. Невыносимо слышать, как он борется за малейший вдох. Самой становится трудно, тело в жар нестерпимый бросает. Не могу устоять на месте. Выпрямляюсь и отхожу назад. Увлеченная мыслью привести Хана в чувства, я направляюсь в сторону стены, где вчера, если не изменяет мне память, был сундук. Наверняка в нём найдётся что-то полезное.
Свет! Вот в чём очень-очень нуждаюсь. Только вот, где его раздобыть? У стражников попросить? Если выглянуть из шатра — убьют! Отметаю эту безумную затею. Нужно искать выход из положения.
Внезапно, что-то мешает мне сделать следующий шаг. Опускаюсь на колени, одной рукой провожу по земле, другой в стену упираюсь. Пальцы нащупывают деревянную палку. Сглотнув сухость в горле, замедляю действия. Убедившись, что острых граней и сколов на ней нет, увереннее изучаю ладонью находку. Сначала не верится, что нашла именно то, что искала, но тут же отметаю сомнения прочь.
Факел есть!
Смело подношу к лицу, принюхиваюсь. Недогоревший кусок грубой парчи воняет жиром. Морщусь от неприязни, опуская его вниз. Теперь нужен огонь, чтобы использовать эти остатки. А чтобы высечь искру, я потеряю столько времени, что легче будет разбудить Хана и попросить его дать приказ своим стражникам! Поэтому прекращаю бессмысленные стенания. Возвращаюсь к нему, держа факел при себе.
Усталость и морок сна окончательно рассеивается, когда слышу его тихое:
— Воды…
Где ж взять? Плохо они за ним ухаживают! Под рукой из необходимого — совсем ничего. Мои вчерашние сравнения теперь никчемными кажутся. Он просто доживает…
Даже задумываться не буду! Так нельзя. Издевательство над живым! Диких зверей так не пытают, как его… Ужас!
Подбегаю к выходу из шатра, и кричу со всей дури. От злости всю колотит!
— Воды принесите! Хану плохо! Воды!
Никто не отвечает, но отчётливо доносится какое-то копошение. Стоит ли надеяться, что помогут? Черти бездушные!
— Услышьте же кто-нибудь! Воды!
— Чего орёшь? — взбрыкивает один из них. — Принесут сейчас! Жди!
Мечусь по шатру огненной стрелой до тех пор, пока просвет между полотнами не мелькает. Железный ковш вышвыривают в шатер так, что я от испуга как жеребёнок новорожденный подпрыгиваю. Грубияны! Видел бы Хан ваши повадки… Точно бы всех обезглавил!
Подбираю ковш, и, едва не расплескав от злости остатки воды, отношу Хану. Руки трясутся, когда поблизости останавливаюсь. Дыхание сбивается, и сердце в груди как птица в силках бьётся. Чувствую себя рядом с ним очень странно…
— Хасан Хан, — шепчу взволнованно над самым ухом, — вы слышите меня?
Осторожно касаюсь его напряженной шеи и, запутываю пальцы в густых волосах, раскиданных по подушке. Ладонь дрожащую под затылок укладываю, стараясь приподнять его голову. Напоить нужно, а он никак не откликнется на мой зов… Губы плотно сжимает, сопротивление почему-то оказывает.
— Умоляю вас, сделайте хотя бы гло…
Мою просьбу прерывает чей-то звонкий голос, что словно в нескольких шагах от меня раздается. От неожиданности роняю ковш Хасану на живот и отскакиваю в сторону. Что же я творю! Никогда не была столь пугливой рассеянной!
— Ах, проклятье…
Его мучительный хриплый стон заставляет меня податься обратно, схватить онемевшими пальцами пустой ковш и стереть с него рукавом камзола лишнюю влагу. Он дышит так прерывисто! Проклиная себя за неуклюжесть, поворачиваюсь в сторону притихшего силуэта, а после грубо спрашиваю.