Было необыкновенно уютно ужинать при мягком неровном свете. Причудливые тени, отбрасываемыми освещенными предметами на столе, загадочно играли на стенах, преобразуясь в самые фантастические фигуры. В этот момент мне вспомнился тот вечер, когда я еще, будучи маленькой, смотрела домашний теневой спектакль. В тот момент мне казалось, что тени на белой простыне живые, и каждый персонаж живет своей жизнью. Даже после того, как из-за простыни вышли мои родители, я продолжала безропотно верить в забавных зверушек из наивной детской сказки.
Я разочарованно вздохнула и отогнала подальше непрошеные воспоминания, только слезы тихой грусти и горечи потери все никак не уходили прочь. Соленые капли стремительно катились вниз по щекам. Одна упала мне в чашку, другую я неловко стерла тыльной стороной руки.
В этот момент в комнату вернулась Мила и увидела мокрые дорожки от слез.
— Ах, барышня, что-то случилось? — она, как вихрь, подлетела ко мне.
Ее глаза, смотрели на меня с преданностью служебной собаки, и в этот момент мне стало противно. Как она могла вот так вот безропотно служить мне. Ведь я ничем не была лучше ее, но по праву рождения могла спокойно без зазрения совести распоряжаться другими людьми. Я лишь поморщилась и лихорадочно подыскивала ответ.
— У…у… у… меня болит рука, — после недолгого молчания отозвалась я, морщась от воображаемой боли.
К моему негодованию приходилось врать горничной, но это был единственный нормальный ответ из всех вариантов, которые у меня вертелись на языке. Ведь, не могла же я сказать Миле, что сильно скучаю по дому, а дом мой в двадцать первом веке. Она бы точно покрутила пальцем у виска и посоветовала мадам Элен сдать меня в дурдом. Мне уж надобно привыкать ко вранью, иначе я с такими темпами зазимую в этом веке, а этого допускать никак нельзя. Хотя, и Время тоже этого не допустит, а просто сотрет меня в порошок и развеет по Вселенной.
Мила меж тем понимающе кивнула и успокаивающе прошептала:
— Я сейчас помажу хорошей мазью ваш ушиб, Габриэль Николавна, и боль как рукой снимет. Даже синяка не останется, вот увидите. Для вас Мария специально сегодня травы на зорьке собирала, и мазь на козьем жиру делала.
Я лишь поморщилась и слабо забормотала в знак протеста. Рука совершенно не болела, а боль в руке мне просто приходилось демонстрировать перед служанкой. Я откинулась на спинку софы и сыто посматривала на оставшиеся оладьи. Конечно, мне хотелось, чтобы Мила оставила меня в покое, но только горничная так не считала. Она уже давно убежала за мазью, не слушая моих слабых сопротивлений. Видимо, в травяном чае были успокоительные травы, и теперь мои веки будто налились свинцом, а чувство сытости лишь усугубляло мое состояние. Как пьяная, я едва добрела до кровати и повалилась ничком на постель. Уже в какой-то полудреме я чувствовала, что ушибленное предплечье мажут чем-то охлаждающим и вонючим, а затем ловкие пальчики Милы туго забинтовали руку. Наконец-то я с облегчением забылась легким, безо всяких сновидений, сном.
Казалось, лишь только на минуту уснула, и как снова меня кто-то будит. Я неохотно открыла глаза с недовольным бурчанием. Было довольно рано и в мое зашторенное окно били прямые лучи утреннего яркого солнца. За окном пели свои утренние песенки птицы, радуясь лету, солнцу и очередному дню, а надо мной нависла Мила. Она осторожно трясла меня за здоровое плечо и тихо звала по имени.
— Мила, зачем ты разбудила меня в такую рань? — недовольно пробурчала я, зевая и потягиваясь. — Сколько времени?
— Семь утра, барышня.
— Сколько? — вскричала я, негодуя против такого раннего подъема, несмотря на то, что проспала вчера практически весь день.
— Мадам Элен велела разбудить вас в семь утра, — терпеливо объяснила мне, как маленькой, служанка. — А в десять вы, с маменькой и сестрицей, уже должны быть в доме у господ Баринских.
Я хмуро взирала на Милу, и села в кровати. Только сейчас я запоздало заметила, что так и уснула в шелковом халате.
— А-а-а… Точно… Я и забыла…, - пробормотала я, растерянно смотря на Милу снизу вверх.
Сонливость как рукой сняло, необычайное чувство решимости перед чем-то значимым наполняло меня. Словно, я готовилась к чему-то главному и неизбежному в моей жизни.
— Чего-то желаете? — спросила Мила.