— Положим, душу виталисты выдумали.
— Да я же не о той душе говорю. Для меня важно, чтобы человек продолжал жить и не терять чувства своего человеческого достоинства. Для этого я и пытаюсь постоянно напоминать о том, что он, несмотря ни на что, — он человек. Вы же помните колонну «скелетов»? Они, наверно, забыли, что такое жизнь, и безропотно приготовились к смерти. Смирились. Эх! Добраться бы мне до этих «скелетов» со своей гитарой. Я бы их расшевелил.
— Трудно, Яша. Очень трудно. Вот и сейчас мы с тобой чувствуем запах горелого мяса. Это человеческое мясо. Это люди горят. Ты же видел, как круглые сутки над трубой крематория вместе с дымом выбивается пламя. Это горят «души», как ты их называешь. Страшно то, что люди теряют надежду, а следовательно, и способность сопротивляться.
— А может быть, если этим «душам» внушить, что они все же «человеческие» души, может быть, они больше не согласятся гореть?
— Вот в этом ты прав, дорогой. Вот отсюда и танцевать нужно. А пока… спать.
После этого невольно подслушанного разговора я долго не мог уснуть.
ЧТО ТАКОЕ ГЕРТНЕРЕЙ
Даже среди глубокой осени бывают дни, когда солнечные лучи выметают с неба грязные лохмотья разорванных туч и весь мир встает перед глазами человека в своей первозданной свежести и чистоте.
В один из таких дней мы сидели у стены своего барака, делясь слухами о событиях на фронтах Великой Отечественной войны. Подполковник Смирнов слушал наш спор, как обычно, рассеянно, лишь иногда бросая реплику — другую.
Тень от барака с противоположной стороны перекочевала на нашу сторону; не хотелось лишаться прощального привета осеннего солнышка, но и жалко было оставлять уютный уголок за бараком, где никто не мешал нам разговаривать по душам, без опасения быть подслушанными.
Только мы собрались уходить, как вместе с нашим штубендинстом Димой к нам подошел высокий молодой человек с круглым, свежим лицом, с веселыми черными глазами и большой щербиной между верхними зубами. Шепнув что-то Ивану Ивановичу, Дима сразу же ушел, а незнакомец, застенчиво улыбаясь, спросил:
— Ну как себя чувствуете, командиры?
— Того и тебе желаем, — ощетинился Яков. — Если бы ты, сапрофит, подошел ко мне два года назад, то, может быть, я стал бы с тобой разговаривать. Но сегодня мне почему-то твоя морда не нравится. Слишком она круглая на общем фоне, — закончил Яков хрипловатым баском.
Незнакомец не обиделся, очень спокойно сел на землю около Якова и, положив руку ему на колено, назидательно, как учитель неуспевающему ученику, начал объяснять:
— Голубчик, ты не прав. Я знаю, что сапрофит — это почти то же, что и паразит. Спасибо хоть за маленькое смягчение. Моя круглая морда мне самому не нравится, но что поделаешь, если мой кацапский организм даже из брюквы умеет извлечь все полезное. А поговорить нам следует, не считаясь с нашими симпатиями или антипатиями. Ты мне тоже меньше нравишься после того, как оставил в бане свои усы. Но все же я к тебе пришел и терплю твои грубости.
Всегда молчаливый и сдержанный, мой товарищ Иван, бесцеремонно взяв незнакомца за шиворот, поднимает его на ноги и, скосив на меня глаза, спрашивает:
— Я, наверно… провожу товарища?
— Отставить! — неожиданно властно бросает Иван Иванович, и это привычное по армии слово производит неожиданное действие. Незнакомец и Иван уже стоят по стойке «смирно», Яков убирает с лица ироническую улыбку, а я почему-то вынимаю руки из карманов.
— Садитесь, товарищи, — тихо говорит Иван Иванович и, подняв перед собой указательный палец, продолжает, упирая по-горьковски на «о»:
— Долг советского человека и мой жизненный опыт обязывают меня в какой-то мере взять на себя ответственность и за ваши судьбы. Кроме того, это моя обязанность как старшего по званию. Плен не снимает с нас наших солдатских обязанностей, поэтому прошу слушаться и… даже подчиняться. — Мы все, как по команде, встаем.
— Садитесь, садитесь. Это ни к чему. А теперь давай рассказывай.
Незнакомец усаживается около Ивана Ивановича на место, предупредительно уступленное ему Яковом, угощает всех сигаретами, причем сам оказывается некурящим, и очень задушевно говорит:
— Голубчики, вы в карантине всего шестой день, а я в лагере уже полтора года, поэтому нам следует, как у нас говорили, обменяться опытом. Меня зовут Василий. Через товарищей я примерно знаю всю вашу группу. Знаю подполковника Смирнова, знаю Якова Никифорова и даже о его очень успешных концертах в шталаге 4-Б, после которых власовские агитаторы боялись показываться в лагерь. Ведь было это, Яков Семенович?