Предупреждение оказалось не лишним. На второй же день, перед утренним разводом по рабочим командам, в числе номеров, вызванных через репродукторы к смертному щиту № 3 оказались номера 26662 и 26666, то есть мой и Ивана.
Выходит, спасен! Кто-то неведомый отвел от меня уже занесенную руку смерти. Найду ли в себе силы и мужество быть достойным этих отважных людей, и в лагере смерти умеющих побеждать смерть? Найду ли в озлобленной душе своей достаточно места, чтобы вместить огромную любовь к людям и беспредельную благодарность? Кто ты, Гриша Андреев, своею смертью подаривший мне жизнь? Ненасытная пасть крематория вместе с твоим телом поглотила мое имя и мой смертный приговор.
В те дни, находясь на пороге жизни и смерти, я дал себе слово, что если останусь жив, то до конца дней своих буду бороться за нас обоих — за Валентина Логунова и Григория Андреева. И пусть люди, спасшие мою жизнь, будут судить, как я выполнил это обещание.
— Всех обреченных мы спасти, конечно, не можем, — тихо говорил мне Николай, когда на второй день я молча пожал ему руку, — но тех, на кого возлагаются надежды, кто представляет какую-то ценность для общего дела, пытаемся спасти. Это, конечно, огромный риск, и многие люди разных национальностей рискуют не только жизнью. В случае провала смерть — лучший исход. Гестаповцы умеют пытать, в этом ты на себе убедился. А здесь, у Мартина Зоммера, много способов, при помощи которых он может заставить говорить даже мертвых.
— Кто такой Мартин Зоммер?
— О, это знаменитая птичка. Даже среди эсэсовцев этого гауптшарфюрера зовут «садист в черных перчатках». Он заведует бункером — тюрьмой, что размещается в правом крыле брамы. Там под каждой камерой устроены бетонированные подвалы. Человека приковывают к стене или полу за растянутые руки и ноги и изощряются во всевозможных пытках. Зоммер — страшный человек. Его даже сами эсэсовцы боятся. Говорят, что он не может уснуть, если собственноручно не задушит или не замучает человека.
— Даже странно как-то. Там пытки, виселицы, смерть, а здесь лечат, ведут борьбу за жизнь человеческую, спасают. И там и здесь в основном немцы.
— Ты еще новичок, Валентин. Ты еще не все понял. Ревир тоже в основном служит не жизни, а смерти. Один начальник ревира, эсэсовец Житлявский, своими «экспериментальными» операциями отправил на тот свет много сотен людей. А его помощники? Обершарфюрер Рогге и шарфюрер Вильгельм? Это же самые настоящие палачи в белых халатах врачей. Ты учти, что не всех обреченных вызывают к щиту № 3. Многих просто кладут сюда, в одну из палат, и умерщвляют при помощи шприца. Под видом лечебных препаратов в организм вводят яд, и люди десятками и сотнями умирают. И так поступают не только с обреченными. Часто такие уколы делают для того, чтобы освободить места в ревире, когда набирается много больных. Еще комендант лагеря Кох говорил: «В Бухенвальде есть только живые и мертвые. Больных быть не должно».
— Но как же удается спасать в таких условиях?
— С трудом, с большим риском, но удается. В Бухенвальде все же много хороших людей. Плохие остались по ту сторону проволоки. Возьми хотя бы капо ревира Эрнста Буссе. Это же бывший депутат коммунистической фракции рейхстага. Золотой человек. А остальные? Отто Кипп, Гельмут Тиеман — этот рыжий. А чехи? Хирург Горн, терапевт Матушек? Не придумано еще таких хороших слов, чтобы отблагодарить их за то, что они делают для нас, русских. А этот, очкастый? Который тебя сюда привел. Генрих Зюдерлянд. Он был в Москве на одном из конгрессов Коминтерна, изучил русский язык и вообще влюблен в русских людей.
— Это не случайно, Коля. От нас все они ждут свободы.
— По-моему, не совсем так. Тут нет корыстных целей. В ходе войны уж очень ярко определился контраст между гуманизмом, человечностью советских людей и садизмом и изуверством гитлеровцев или малодушием «разных прочих шведов». Естественно, что в сердцах, зрячих и прогрессивно настроенных людей зарождается симпатия к Советскому Союзу, а отблески этой симпатии пригревают и нас грешных как представителей Советского Союза. Это хорошо. Приятно. Но это налагает на нас громадную ответственность, громадные обязательства. Несмотря ни на какие трудности, мы должны пронести через Бухенвальд незапятнанной честь советского человека. И мы пронесем.