— В основном здесь золотой народ. Сила! Фашисты, сами того не подозревая, в этих своих концентрационных лагерях, действительно, концентрируют мстителей, закаленных нечеловеческими муками. Своеобразный искусственный отбор, так как слабые не выдерживают и гибнут. И сейчас еще есть такие, которые перерезают вены или бросаются на проволоку и сгорают под током. Мы себе такую вольность позволить не можем. Мы солдаты и здесь должны чувствовать себя в строю. Говоришь, нет строя? Значит, нужно создать. В этом наша задача, — и он постепенно, но настойчиво, словно советуя, внушает мне, как лучше и безопаснее организовать моих беглецов в монолитную группу, в то же время не нарушая правил конспирации.
Иногда встречаю Николая Кюнга. Он почти всегда расспрашивает меня о ком-нибудь из моих ребят, и если человеку приходится действительно очень плохо, то после разговора с Николаем обязательно откуда-то приходит помощь. Он признается, что группа товарищей, узнав через чехов, работавших в канцелярии, что пришел смертный приговор на меня и Ивана, решила нас спасти. Мне устроили «смерть» в самом Бухенвальде, а Ивана пришлось временно отправить в одну из внешних команд, где он, по-видимому, уже «умер» и скоро должен вернуться. Две одновременные смерти людей, осужденных одним приговором, даже на фоне ежедневных массовых смертей Бухенвальда могли бы показаться подозрительными.
Мне, конечно, понятно, что не какая-то «группа товарищей», а хорошо настроенная и законспирированная подпольная организация, вопреки воле «всемогущих» эсэсовцев, распоряжается нашими судьбами и что Николай не последний винтик в ее механизме. Конечно, не случайно подполковник Смирнов устроен работать штубендинстом на блоке № 30, Сергей Котов санитаром-контролером на блоке № 44, а Михаил Громаковский — на блоке № 39.
— Люди пошли в народ, — смеется Николай. — Пора! Скоро и тебе придется расстаться с своим рентгеновским кабинетом.
— Неужели выживем, Николай?!
— Должны! Обязательно! Ведь мы — советские люди! — отвечает он уже знакомыми мне словами.
Как-то вечером, после раздачи ужина, ко мне подошел худой человек в полосатой одежде. Выбрав момент, когда около меня никого не было, он, облокотившись на стол, тихо шепнул:
— Валентин, тебя около блока один человек дожидается. Хочет поговорить.
— Иди. Сейчас приду.
За углом блока, пряча лицо в поднятый воротник шинели, стоял Иван Иванович Смирнов.
— Пойдем прогуляемся, Валентин. Погодка сегодня прямо-таки не бухенвальдская. Только иди быстро, с деловым видом.
Я всегда был рад видеться с этим человеком, готов был выполнить любое его поручение, пойти на все возможное и невозможное. Погода, действительно, напоминала февральский вечер где-нибудь на Рязанщине, и хотя от косых лучей прожекторов небо казалось особенно черным, а над трубой крематория, как обычно, билось пламя, растеривая искры, зато под ногами поскрипывал чистый снежок.
— Прежде всего сейчас у нас с тобой разговор о «Князе Игоре» Бородина.
— Как о «Князе Игоре»? — не понял я.
— Мы с тобой не маленькие, Валентин. Я не сомневаюсь, что и тебе уже кое-что стало понятным в обстановке лагеря. Не буду скрывать, что со мной уже говорили некоторые товарищи, и я горжусь этим доверием. Если ты мне не доверяешь или не надеешься на себя, то не будем и начинать этого разговора. Разговор серьезный, но мы с тобой, по-моему, знаем друг друга.
— Иван Иванович! Да я… Хоть сейчас! — непроизвольно вырвалось у меня.
— Я не сомневался. А сейчас прежде всего осторожность. Будешь держать связь со мной и никаких вопросов. Как мне стало известно, обстановка в лагере сложна до необычайности. Среди заключенных действует большая сеть провокаторов и предателей. Малейший промах в словах, поступках, даже в интонации голоса или взгляде влечет за собой смерть. Это тебе не смерть на фронте. Там проще. Там перед тобой прямой, определенный враг и смерть почетная. А здесь мучительная, тяжелая смерть и великая ответственность за товарищей. Думаю, что это нам обоим ясно?
— Готов на все! Как я ждал этого дня, Иван Иванович! Ведь не зря же мне спасли жизнь, вытащили из штайнбруха, дали веру в людей, надежду. Приказывайте! Умру — но выполню!
— Ну, умереть-то тут как раз нетрудно. Это проще всего. Нужно выжить. Жить, чтобы бороться. Так вот мы и начнем с «Князя Игоря». Сейчас мы с тобой ведем безобидный разговор об опере Бородина «Князь Игорь». Видишь ли, бывают случаи, когда по указке провокатора или сам эсэсовец замечает двух — трех человек, о чем-то разговаривающих. Вот как сейчас мы с тобой. Людей неожиданно хватают, изолируют друг от друга и допытываются, о чем был только что разговор. Если показания не совпадают — подозрение в заговоре и смерть в страшных пытках.