На каждом флигеле я говорил несколько слов о том, что мы можем и должны жить дружно, что в соблюдении чистоты и порядка мы все одинаково заинтересованы, что надеюсь на помощь людей и сам сделаю все, чтобы в пределах возможностей облегчить их существование.
— Валентин, дружище! Здорово! — подходили некоторые из живущих здесь знакомых, и я с удовлетворением слышал, как отходя, они говорили другим что-либо вроде: «Это парень свой. С ним не пропадем».
В левом крыле второго этажа, во флигеле «С», Альфред сказал:
— Жить будешь здесь. За нижними я сам присмотрю. Приходи завтра утром.
На следующее утро я переселился в штубу флигеля «С». Моего предшественника за лень и любовь к праздным разговорам прозвали «капо толковищ». Он так и говорил своим приятелям: «Заходи вечерком, толковища разведем». И часами шли эти безобидные, но и бесполезные толковища. Темы этих разговоров в основном склонялись к кулинарным вопросам, кто и как кушал в свое время.
Уже утром, к моему приходу, у меня на койке лежал подарок блокового — одежда гражданского образца и, что самое ценное, крепкие кожаные ботинки. То, что на спине пиджака и короткого пальто вырезаны квадратные окна, зашитые кусками полосатой материи, а на брюках масляной краской нарисованы красные лампасы, меня мало смущало. Это значило, что теперь я просто политический заключенный, а не флюгпунктщик с мишенями на груди и спине, которого не только можно, но и нужно убить при всяком удобном случае.
В официальные обязанности штубендинста входило: своевременное получение пищи для заключенных своего флигеля, справедливое и точное распределение ее, помощь блоковому при построении людей и, самое главное, соблюдение абсолютной чистоты. Чистота в спальнях, в столовой, чистота одежды, посуды и так далее.
В распоряжении штубендинста находились его помощник и музыканты, жившие чуть ли не на всех блоках. Основными же помощниками были «кантовщики». Эта категория людей с особым рвением выполняла все требования штубендинстов, так как в течение всего рабочего дня находилась как бы вне закона. Каждое утро, во время утреннего развода, часть смелых, предприимчивых ребят находила возможность «скантоваться», то есть прорваться через оцепление лагершутцев. И по физическому состоянию, и по убеждениям не желающие отдавать свои силы каторжному труду, они часто нелегально оказывались в расположении жилых блоков во время работы. Если днем эсэсовцы находили такого «кантовщика» в лагере, то самому кантовщику, чаще всего, грозила смерть. Штубендинсту блока, где был обнаружен кантовщик, в лучшем случае — 25 ударов на специальном станке для порки, перед лицом всего лагеря, на вечерней поверке. Ценя риск штубендинста, кантовщики всячески старались помочь ему в наведении чистоты и порядка, а он со своей стороны в случае опасности тоже с риском для жизни старался спрятать кантовщика или в матраце, или в шкафу, или в дымоходе. Основной работы у штубендинста было очень много. Если при неожиданном осмотре эсэсовец обнаруживал нечисто вымытую миску, пыль под одним из матрацев или пачкал чистый носовой платок, проводя им по кромке шкафа — штубендинст получал 25 ударов и шел умирать в штайнбрух. У наших хозяев еще не прошел страх перед призраком эпидемий.
В первые же дни жизни на 44-м блоке обращаю внимание на группу людей за первым столом. Одетые чище других, более упитанные, они бросаются в глаза своей развязностью и каким-то пренебрежением к остальным. Приходят с работы позже других и, игнорируя строгие лагерные порядки, задерживаются за ужином после отбоя, тогда как остальные уже давно на своих местах, в спальне. Один из них, по-видимому, главарь, крупный, тучноватый парень с одутловатым лицом, часто бросает в мою сторону странные взгляды и шепчется со своими приятелями. Разговор их густо пересыпан словечками блатного жаргона. От знакомых узнаю, что эти пять человек работают в оптической мастерской, имеют какой-то «калым» и вообще держатся обособленно, поэтому подробнее о них ничего не известно.
Я решил положить конец этой блатной компании, ставящей под угрозу порядок, за который я отвечаю. Выбрав время, когда после отбоя в столовой, кроме них, никого не осталось, я подхожу к их столу и с удивлением вижу, что они едят жареную курицу. Над всей компанией витает запах спиртного. Скрывая возмущение, спокойно говорю:
— Вот что, братва. Давай по койкам. И вообще… Чтобы в дальнейшем этого не было. Вам что здесь, курорт?
— Есть, товарищ старший лейтенант. Сейчас все будет в порядке. Больше этого не повторится. — Удивленно смотрю на вставшего по стойке «смирно» главаря и не замечаю ни в выражении его лица, ни в тоне никакой иронии или насмешки. Ухожу в свой угол и через отгораживающие его шкафы слышу громкий шепот: