— Понял. Все будет в порядке.
— Ну, желаю удачи. Через час можешь начинать, а мне пора, — и ушел вместе с лагершутцем.
Через час в умывальной комнате нижнего этажа собрались командиры рот, разведчики и весь актив будущего ударного батальона. В нижнем белье, поеживаясь от холода и переступая босыми ногами на цементном полу, ребята недоуменно перешептывались, потому что до этого я никогда не собирал их вместе.
— Ты не знаешь, чего он нас собрал?
— Не знаю. На фронте что-нибудь новенькое, наверно.
— А! И ты здесь, Федя. Это что за «Совет в Филях»?
— Молчи, сейчас узнаешь.
А в это время Данила приносит длинную скамью и грязное ведро с торчащими из него тряпками мешковины. В коридоре слышится покашливание постового.
— Товарищи! — тихо говорю я. — Многие из наших людей и сейчас с сомнением относятся к нашей работе. Многие еще думают, что это простое самоуспокоение, для очистки совести. Некоторые числятся в наших рядах до тех пор, пока это их ни к чему не обязывает. Настало время еще раз, более тщательно пересмотреть людей и уже раз и навсегда решить — можем ли мы полностью довериться тому или иному человеку. Если еще сегодня каждый знает только своего командира, а об остальном может только догадываться, то уже завтра каждый будет твердо знать о существовании подпольной организации, потому что ощутимо, в собственных руках будет держать довольно веское доказательство. Вот поэтому я требую, чтобы командиры были абсолютно уверены в этом каждом. Если в отношении кого-нибудь возникает хоть малейшее сомнение, то пусть он пока ничего не знает. А сейчас… Давай, Данила!
Радостно улыбающийся Данила, как радушная, гостеприимная хозяйка, накрывающая стол для дорогих гостей, встряхивает чистое полотенце и расстилает его на скамье.
— Я не удивлюсь, если Данька сейчас горячие пельмени подаст, — шутит кто-то.
— И по чарочке, по сибирскому обычаю…
— Он же хохол. Скорее вареники или галушки подаст.
— Ще краще, ще краще, хлопцы, — смеется Данила, сверкая ровными зубами, и, порывшись в ведре, выкладывает на полотенце тяжелый тускло поблескивающий сталью маузер.
— О це вам вареники, — говорит он. Дружным вздохом отвечают ему застывшие от изумления «хлопцы».
— А о це галушки, — и рядом с маузером ложится грозный парабеллум. — А це мабуть пельмени? — и тупоносый аккуратный офицерский вальтер ложится на полотенце. — А це прочая закуска. — И Данила выкладывает гранату несколько необычной формы.
Неподдельный восторг светился в глазах собравшихся, и все руки непроизвольно рванулись к оружию.
— Стоп, товарищи. Начнем по порядку, — и я взял в руки маузер. Кто знает эту систему, отходи и не мешай другим. Времени у нас очень мало, а оружие нужно изучить так, чтобы можно было учить других.
И началось тщательное изучение. Кто-то заранее подумал и изготовил учебные патроны, а ребята, как люди военные, быстро освоили особенности вражеского оружия и по очереди заряжали, разряжали, собирали, разбирали, любовно оглаживая каждую деталь.
В следующие ночи при тех же мерах предосторожности и внешней охране помещения командиры рот по очереди проводят занятия с командирами взводов, а потом те в свою очередь со своими бойцами. И странное дело, чем больше людей проходило эти ночные занятия, тем больше изменялся облик всего батальона. Старшины столов, на обязанности которых лежало делить пищу и следить за чистотой, на глазах превращались в командиров, а разношерстно одетые, голодные, измученные каторжным трудом хефтлинги — в подтянутых, дисциплинированных бойцов. По вечерам все чаще стали слышаться шутки и смех, распоряжения столовых звучали как команды и выполнялись безоговорочно, это уже была не толпа арестантов, это была организованная и крепко спаянная масса. Люди поверили в организацию, в свою силу. Люди подняли голову.
„МЫ — РУССКИЕ, СОВЕТСКИЕ!“
Нет ничего прекраснее развернувшейся, раскрывшейся во всей широте своей в грозную годину души русского человека.
Как-то в Хартсмансдорфе, избитый и истерзанный после очередного побега, я в полузабытьи лежал на деревянных нарах. Какой-то шум и галдеж, необычайный в ночное время, привлек мое внимание и заставил спуститься с нар. Били полицая. Эти выродки, не угодив чем-либо своим хозяевам и попадая в среду пленных, обычно подвергались суровой каре. Озлобленные люди не знали пощады, выплескивая на предателей весь свой справедливый гнев и ненависть.