— Зря бьют, — с сожалением покачал головой пожилой человек. — Совсем он не полицай, а баянист. Я его знаю.
— Так чего же ты молчишь, болван? — возмутился я.
— Да разве их сейчас остановишь? Озверел народ.
Пришлось разбудить Ивана и вместе с ним удалось остановить избиение. Действительно, оказалось, что парень никогда не был полицаем. Его видели среди полицаев в одном из лагерей военнопленных играющим на баяне, и это обстоятельство чуть ли не стало для него роковым.
— Спасибо, Валентин, — всхлипывает парень, вытирая кровь с разбитых губ. — Обидно же… от своих, — и он сокрушенно машет рукой и вдруг с чувством добавляет: — Я этого тебе не забуду, Валентин. Может, еще встретимся.
И мы действительно вскоре встретились. После побега из штрафной команды «Риппах», невдалеке от города Вайсенфельс, откуда нам удалось увести за собой всю команду, 32 человека, нас опять привезли в Хартсмансдорф. На этот раз на двери нашей одиночки в карцере черной краской нарисовали крест и обычную задвижку заменили, громадным замком. И мы, и другие заключенные карцера твердо решили, что на этот раз наша песенка спета. Сколько хорошей человеческой заботы и внимания уделяли нам остальные заключенные в эти дни! Пользуясь любой возможностью, в наш «волчок» совали и табак, и сигареты, и спички, и хлеб, а французские беглецы даже шоколад и конфеты. Долгими, бесконечно долгими показались нам две недели в ожидании смерти. На куске хлеба и кружке воды без горячей пищи и воздуха мы окончательно ослабли и еле волочили ноги, когда нас вывели из камеры в служебное помещение. Три рослых молодчика в гражданской одежде с особой тщательностью обыскали нас, прощупав каждый шов одежды. Отобрали все до носового платка и личного номера включительно.
Лучи солнца резанули по отвыкшим от света глазам, и снова полная темнота. Нас втолкнули в тюремную автомашину. На обитом железом полу, кроме нас с Иваном, скорчились еще четверо. Двое из них совсем раскисли в ожидании смерти, один молчит, но четвертый с жаром хватает мою руку и горячо шепчет:
— Валентин? Вот здорово! Я думаю, как только выведут из машины, сразу в разные стороны. Пусть гады стреляют на бегу.
Оказывается, это Ленчик Бочаров, незадачливый баянист, которого чуть не убили, приняв за полицая. Решили действовать по обстановке. Но бежать в тот раз нам не пришлось. Из машины нас высадили во дворе гестапо, и из военнопленных мы превратились в арестантов.
Хороший боевой паренек Ленчик Бочаров с тех пор почти не расставался со мной, всюду стараясь сделать для меня что-нибудь хорошее. Вместе со мной он бежал из гестаповской тюрьмы в городе Хемнице и всего двумя месяцами позже меня оказался в Бухенвальде, а «всемогущий» Николай Кюнг по моей просьбе перевел его на мой 44-й блок.
Ленчик был рязанцем, но за ним укрепилась кличка Курский Соловей, по-видимому, за его живей неунывающий характер и раздобытую где-то двухрядную гармонь. Часто вечерами эта гармонь своими задушевными переливами уносила измученных людей из тесных бараков Бухенвальда на широкие просторы Родины, к родным полям и перелескам Рязанщины, к садам Украины, к богатырским лесам Сибири. Очень хорошими, отрадными были эти часы, и, может быть, благодаря этому Ленчика особенно любили.
В один из летних, на редкость солнечных дней в блоке заканчивалась уборка помещений. Работали и штубендинсты, и больные, и освобожденные от работы по «шонунгу», и особенно старались «кантовщики» во главе с Ленчиком.
Через распахнутые окна лучи июньского солнца ласкали чисто протертые столы, скамейки и светлыми заплатами ложились на еще мокрые после мытья полы.
Вернувшийся из умывальника Ленчик, повесив полотенце, погладил чистой рукой блестящую черным лаком гармонь, стоявшую посредине стола, и просительными глазами посмотрел на меня.
— Валентин… Разреши немножечко?
— Не надо, Ленчик. Окна открыты. Пусть проветрится помещение.
Вздохнув, Ленчик переставил гармонь к самой стенке и заходил по комнате, явно не зная, на что употребить время, неожиданно оказавшееся свободным. Не только я заметил, как он несколько раз подходил к своей гармошке, переставляя ее поудобнее, как во время бесцельной ходьбы по комнате его глаза все время тянулись к ней же.
— Хай сыграе хлопец. Тихесенько, — пробасил из-за крайнего стола украинец Осипенко, удобнее устраивая на груди больную забинтованную руку. И я сдался.