УРОКИ ИСТОРИИ
Сергей Котов небольшого роста. Крупная голова, несколько втянутая в плечи, кажется еще больше и шире от ежика волос по бокам «штрассы» — простриженной просеки от лба до затылка. За большими роковыми очками колючие черные глаза, постоянно изучающие, словно старающиеся проникнуть в самую суть собеседника, чтобы рассмотреть его изнутри, с изнанки. Такие глаза бывают у опытных педагогов, у врачей и, должно быть, у опытных следователей. Товарищи добродушно называют его — «наш Мацуоко», так как по первому впечатлению он несколько напоминает японца. Его очень уважают и почему-то побаиваются. Мало кто знает, что затертые до дырок кусочки бумаги со сводками Совинформбюро вышли из его рук. Бывало, что написанная под его диктовку бумажонка, пройдя сотни рук, таинственно и доверительно совалась к нему в руку.
— Прочти, Сергей! Вот здорово. Есть, оказывается, и у нас люди.
Сергей читал и с сомнением пожимал плечами:
— Слушай, а откуда это все?
— Э, брат, есть люди, которые и сейчас не теряют связи с Родиной. Ты посмотри на дату-то. Позавчера! Понял? А ты говоришь.
— Вообще-то похоже на правду, — говорит Сергей. — Но откуда оно взялось?
— Эх ты, тютя. Тут, брат, есть люди, не то, что мы с тобой. Тут люди не спят.
— Ну, а ты-то спишь? — спокойно спрашивает Сергей.
— Я? Да если б мне… да я… да хоть сейчас, за милую душу…
— А что за милую душу?
— Что? Да ты не финти, очкарь. Ты скажи, что делать?
— А ты что сейчас делаешь?
— Как что делаю? В ДАВ работаю. Доски строгаю и так далее. Ведь я столяр.
— И хорошо работаешь?
— Да я-то? Да у нас можно сказать в семье «династия». Ты понимаешь, что такое династия?
— Немножко понимаю.
— Ну вот то-то. У нас в семье еще никто плохо не работал. Даже поляки, что со мной работают, удивляются, как у меня все ладно получается.
— И я тоже удивляюсь.
— А ты-то чего?
— Да так, ничего. Ты что делаешь-то?
— Ну, зарядные ящики, передки и всякую прочую муру. А что?
— Да так, ничего. А ты знаешь, что обозначают эти три буквы: ДАВ? Нет? Не знаешь? По-немецки это называется — «Дойче аусрюстунгс верке», а по-русски — германский завод военного снаряжения. Что? Еще непонятно? А ты свою почетную «династию» кладешь к ногам врага. Да как тебя, сукиного сына, твоя «династия» советской рабочей семьи примет, если ты сумеешь вынести отсюда свою паршивую шкуру!
— Нет, Серега, да ты что? Да ты постой? Ты что говоришь-то?
— Да ничего я с тобой не говорю. Мне с тобой говорить противно. Тоже мне, «династия».
И человек, привыкший гордиться потомственной славой столяров-умельцев, задумывается.
А Сергей? Сергей в это время говорит с многими. Говорит не сам, а через свою сеть подпольщиков-коммунистов. Его слова бьют, одобряют, издеваются и напутствуют. Это слова жестокие, беспощадные, но это слова партии, Родины.
Вот он сидит за столом штубендинста нахохленный, сердитый, и из-под насупленных бровей очень внимательно наблюдает за блоковым. Альфред Бунцоль взволнованно ходит по комнате и с присущей ему горячностью пытается опровергнуть неумолимые доводы Сергея.
— Ты назвал меня жандармом. Меня, который девять лет не видел свободы, меня — старого коммуниста-функционера. Ты еще спокойно учился, когда я делал революцию в Германии.
— Ты ничего не сделал, Альфред.
— Как ничего не сделал? А ты сделал? Это твой отец делал революцию в России, а ты пришел на готовое. А я маленьким мальчишкой уже расклеивал прокламации, умел прятаться от шпиков, знал, что такое конспирация. Ты еще носил короткие штаны, когда меня уже били жандармы.
— И как тебе это нравилось? — спокойно спрашивает Сергей.
— Что нравилось? — не понимает Альфред.
— Да жандармские побои?
— Почему нравилось? Они меня били потому, что видели во мне врага. Классового врага. Понятно?
— Нет, не понятно. Жандармы били тебя потому, что ты их классовый враг. Это понятно. А вот сегодня утром, по твоей вине, твои товарищи лагершутцы били Ивана Погорелова, бывшего шахтера из Горловки, комсомольца, красноармейца… Что же, он тоже твой классовый враг? И за что били? За то, что парень не хочет работать на благо вашего проклятого «фатерлянда»? Вот это мне непонятно. Я слишком мягко назвал тебя жандармом за то, что ты оправдываешь действия лагершутцев. Ты поступил как фашист.