— А сегодня нашел вот это. В кармане детской кофточки. И вот… не выдержал — он достает из-за пазухи и кладет на стол сверток, завернутый в плотную бумагу.
Николай развертывает бумагу, потом грязную белую тряпку и не успевает положить на стол, как человек почти вырывает эту тряпку из рук и зажимает в кулаке. На стол падает фотографическая карточка, свернутая в трубку, и маленькая самодельная кукла, сделанная из лоскутков. На фотографии молодая красивая женщина со светлыми пушистыми волосами и темными глазами. Она нежно поддерживает стоящую рядом на кресле маленькую, лет трех девочку с большим бантом в кудряшках. Женщина смотрит на нее ласковыми влюбленными глазами матери, и губы ее чуть трогает улыбка беспредельного материнского счастья. Девочка, обнимая ее шею, смотрит прямо в объектив, и ее большие темные глаза светятся лукавой гордостью, как будто она хочет сказать: «Посмотрите, какая я уже большая и хорошая». На девочке светлое пышное платьице и белый передничек с вышитым аистом. Очень далеким, теплым, домашним счастьем веет от этой фотографии, как будто этот кусочек картона пришел вестником из другого, прекрасного, почти сказочного мира.
Сидим подавленные вдруг нахлынувшими воспоминаниями. В глазах Николая бесконечная грусть.
— Вот это и все! — говорит сидящий перед нами человек и очень нежно и неумело разглаживает на коленях своими огрубевшими большими руками грязную тряпку, в которую был завернут сверток. И только теперь я замечаю, что это не тряпка, это передничек с вышитым аистом и бурым пятном крови на уголке.
— На мою младшенькую очень похожа, — говорит он, — тоже погибла. У меня все погибли.
— Здесь что-то написано, — тихо говорит Николай, показывая непонятную надпись на обороте фотографии.
— Это по-польски. Мне вот ребята перевели, только не знаю, правильно ли? — и подает клочок бумаги, на котором написано: «Ядзиньке уже три года, а папа нас еще не видел такой большой» и дата: «13 марта 1943 г.».
Об этом случае я рассказал Даниле. Он удивляется моему возмущению и по своему обычаю, путая русские слова с украинскими, говорит:
— Та хиба ж ты к этому не привык? Ну да, ты мало служил в разведке, а я такое вже бачив, у меня душа вже перекипела. Та я ж бачил, як жглы хату одного головы колгоспу. Мы двое с Сенечкой Игониным лежали с автоматами близехонько от той хаты, когда туда ворвались гитлеровские каты. Воны его жинку ще в хате застрелили, а потим выгнали из хаты троих хлопчиков. Ну, звычайно обкладывают хату соломой, льют бензин из канистров и подпаливают. Диты рвутся до горящей хаты, а воны не препятствуют и регочут. Хай, мол, поджарятся большевистские выродки. У меня аж руку судорогой свело. Так бы и полоснул очередью. Нельзя. Приказ есть приказ. У нас друге задания. Потом немцы подали сигнал сбора, и солдаты все бросились на вулицу, а охвицер вырвал винтовку у одного из солдат, остался коло хаты. Ну уж колы вин поддел штыком и бросил в огонь меньшенького из хлопчиков, мой Сенечка не выдержал и перерезал его наискось автоматной очередью. Вижу, что задание провалилось, хватаю оставшихся двух хлопчиков за руки и волоку в огород в коноплю. А воны упираются, все к горящей хате, к матке рвутся. Не выполнили мы в тот раз боевого задания, но зато много покосили фашистских гадов под шумок. Вернулись к себе с пустыми дисками та с двумя хлопчиками. И ничего, не судили. Только по выговору получили за невыполнение задания.
После этого разговора я не раз убеждался в какой-то особенно трогательной любви к детям у моего Данилы. Не раз на аппель-плаце он дергал меня за рукав и шептал:
— Валентин, та Валентин же! Бач, яке маленьке французенятка бигае!
И я вижу среди построенного впереди нас 36-го французского блока резвящегося мальчика лет семи, одетого, как куколка. Общечеловеческое чувство любви к детям даже фашистские зверства не в силах искоренить из душ простых честных людей различных национальностей.
Строится вторая линия железной дороги от бухенвальдского завода «Густлов Верке» до ближайшего города Веймара. Каждое утро через браму уходят рабочие команды бау-айнц, бау-цвай, бау-драй и так далее. Под ругань и удары конвоиров втискивают людей в товарные вагоны и задвигают тяжелые двери. Недлинный путь до места работы, всего шесть километров, а как томительно тянется время. В холодной темноте, прямо на полу сидят иззябшие люди, тесно прижимаясь друг к другу телами в полосатой одежде. Осенний дождь барабанит по вагонной крыше, мелкой водяной пылью проникает через щели вагонных стен и, как роса, оседает на хмурых лицах заключенных, отчего они кажутся еще более скорбными, плачущими.