Бухенвальд пока не трогали. Все считали, что причиной тому — громадные красные кресты в белых кругах, нарисованные на крышах цехов завода «Густлов Верке» и казарм гарнизона СС. Гнусный расчет на неприкосновенность Красного Креста не оправдался. 24 августа синее небо наполняется уже привычным гулом, рабочие команды остаются на местах, продолжая работу, только высшие чины эсэсовской дивизии да семьи офицеров гарнизона с детьми на всякий случай торопятся в бомбоубежище. Но почему стайки истребителей, пройдя Бухенвальд, круто разворачиваются и, снизившись, с угрожающим воем проходят обратно над самой вершиной горы Эттерсберг? Первая эскадрилья бомбардировщиков повторяет маневр истребителей, и над цехами ДАВ, над «Густлов Верке», над казармами гарнизона опустились белые дымовые столбы, долго не расходясь в тихом летнем воздухе.
— Валентин, бомбить будут! Что будем делать? — с ужасом спрашивает меня прибежавший блоковый Альфред Бунцоль.
— Беги быстро к Вальтеру Бартелю, свяжись с ним, а Данила пока соберет ребят, которые внутри лагеря, — и так как во время тревоги выходить из блоков не разрешается, то под пулеметными очередями с вышек, перебегая от угла к углу, мои люди собираются на блок, а я такими же перебежками пробираюсь к блоку № 30, чтобы получить указание Смирнова. Еще на пути меня настигает страшный вой падающих бомб, грохот, свист осколков. В небо поднимаются куски бетона, дерева, железа, человеческого мяса, и все это летит обратно, вниз, вперемешку с градом зажигательных бомб.
Первое, что вижу, забегая на 30-й блок, это упавших на пол людей и присевшего на корточки около двери поляка-штубендинста. Он в ужасе ворочает, вывернувшимися белками глаз и поддерживает за ножки надетую на голову табуретку. Немного бледный, но совершенно спокойный, из спальни выходит Иван Иванович. По движению губ видно, что он что-то мне говорит, но я ничего не слышу за грохотом и воем бомбежки. В нескольких местах осколки и тяжелые камни пробивают крышу вместе с досками потолка, звенят вылетающие рамы, хрустит под ногами стекло. При очередном разрыве Иван Иванович пригибает мою голову и кричит в ухо:
— Не вздумай ничего предпринимать. Сейчас нельзя. Люди разбросаны по командам. Кто в лагере — собери на блок.
Отгудело небо, развеялся дым, вылезло из бетонных укрытий эсэсовское начальство. Сплошной вереницей потащили на носилках извлеченных из-под обломков изувеченных людей, рядами складывая во дворе госпиталя. Двор крематория загромоздился штабелями трупов. На охрану лагеря прибывают части, вызванные из Веймара и Эрфурта. От цехов «Густлов Верке» и ДАВ остались груды кирпича и исковерканного металла, не пострадали казармы СС, и ни одна бомба не повредила жилых бараков на территории лагеря.
Все рабочие команды, кроме внутрилагерных, брошены на разборку развалин и переноску трупов и раненых. Особенно усердствует «Москва» со своей «братвой». Через несколько дней мой тайничок, искусно устроенный в столе штубендинста, и банки с цветами на окнах флигеля уже не могут вместить всех «трофеев». В повозках с трупами, на носилках с ранеными ребята тащили в лагерь оружие, снятое с убитых эсэсовцев.
Мне с Данилой при помощи блокового Альфреда Бунцоля пришлось один из дней объявить днем дезинфекции. Полностью освободив помещение, для вида перевернув матрацы и для запаха щедро разлив лизол и другие дезинфицирующие средства, мы дали возможность двум опытным плотникам из наших людей вырезать две доски в полу, причем так искусно, что свежий разрез приходился как раз под плинтусом у стены, заставленной шкафом. В этом тайнике между полом второго этажа и потолком первого мы заложили три автомата, несколько разобранных винтовок, несколько пистолетов разных систем и одну мину от панцирь-фауста.