— А это наш блоковый Альфред так новеньких называет, которые живут в палатках. Ты же знаешь, как он коверкает русский язык. Раз в палатках — значит «палатенцы».
— Надо же додуматься, — смеется Иван. — А все же он у вас мировой мужик.
— Замечательный, — соглашаюсь я. — А почему ты спрашиваешь, когда я был в малом лагере?
— Хотел тебя пригласить пройтись со мной. Есть одно дело.
— Какое дело? И почему так поздно?
— Тебя один друг желает увидеть, недавно прибывший, а что поздно, то это ничего, лагершутцы предупреждены.
— Тогда идем, — и я бужу Данилу, чтобы предупредить о своем уходе.
Недавно выпавший снежок превратился в чавкающую под ногами грязь, над лагерем теплой меховой шубой висит темнота, иногда разрываемая неожиданной короткой вспышкой электрического фонарика лагершутца. К этому времени на должностях лагершутцев использовались исключительно надежные, проверенные немецкие коммунисты-подпольщики, и они всеми мерами помогали нам в нашей работе.
Беспрепятственно проходим ворота в малый лагерь, охраняемый двумя лагершутцами.
— А немало мы с тобой походили вот так же в темноте, приглушая шаги, — тихо вспоминает Иван.
— Вот и дошли до Бухенвальда. А ты не знаешь фамилии этого моего знакомого, к которому ведешь?
— Я-то знаю, да нужно, чтобы ты узнал. Подожди меня минутку, я сейчас, — и Иван ныряет в душную глубину шестьдесят первого блока, оставив меня в недоумении.
Тихо, тепло, темно, только в стороне брамы светится освещенный прожекторами туман да над трубой крематория кроваво багровеет пламя.
Иван появляется быстро и, усаживаясь на скамейку у входа в барак, предлагает:
— Садись, подождать придется. Еще два товарища подойти должны.
— Тоже знакомые, что ли?
— Тоже знакомые, — подтверждает Иван.
Невдалеке слышится хруст колес по гравию дороги, и мимо проезжает большая повозка, запряженная людьми и нагруженная остатками людей — трупами.
— Вот так всю ночь, — тихо говорит Иван, — везут, везут, а к утру новые штабеля. А ты малыша видел?
— Какого малыша?
— Ну, значит ты ничего не знаешь. Разве тебе Николай Кюнг ничего не рассказывал про малыша?
— Ничего не рассказывал. Да я Николая уже недели две не видел. А что это за малыш?
— Да тут, брат, интересная штука получилась. Дней пять тому назад, когда пригнали венгерских евреев и загнали в баню, один из них никак не хотел расставаться со своим мешком. Даже в душевое помещение хотел тащить с собой. Хорошо, что все это хозяйство отобрал у него не эсэсовец, а новый парикмахер-француз. Мешок тяжеленный, и вдруг француз чувствует, что в нем что-то шевелится. Ну, он, конечно, сунул его в самый уголок, заложил другими вещами, и только когда подмигнул еврею и незаметно сделал успокаивающий жест, тот в числе последних вошел в душевую, все время оглядываясь на свои пожитки. И вот когда в душевую загнали последнюю партию и эсэсовец ушел туда же, этот француз потихоньку заглянул в мешок. И ты представляешь, что он там увидел? Из разного тряпья на него смотрели испуганные человеческие глаза, глаза ребенка. Француз говорит, что у него в тот момент душа перевернулась наизнанку. Выбрав момент, он схватил тот мешок и прямо по внутреннему коридору в эффектенкамеру, потому что знал, что там свои ребята. Ну, там, ты знаешь, что за люди работают. Вытащили из мешка еврейчонка лет трех с небольшим, худого как скелет, и молчаливого как рыба. Даже плакать научился молча, бедняга.
— Подожди, Иван, а где же он сейчас? — перебил я.
— А ты не перебивай, а слушай. Там из-за этого пацаненка спор получился в эффектенкамере. Немцы, французы, чехи, югославы ухватились за ребенка, дескать, сумеют сохранить, спрятать, создать условия. Но ты ведь знаешь нашего Костю Руденко. Он, ни слова не говоря, завертывает малыша в какое-то одеяло, прячет в мешок и вместе с запиской на имя Кости Крокинского передает одному из наших штубендинстов, оказавшемуся около кухни, это же рядом. Тот как раз с людьми был, кофе для блока получали. Незаметно вылили кофе из бачка, посадили туда мальчонка и на блок, а потом Крокинскому передали. И вот сейчас у нас он, в малом лагере.
— Ну, а как отец себя чувствует? Считает, наверное, что погиб сынишка? Должно быть, мучается, переживает?
— Да нет же. Костя сумел через того же француза-парикмахера сообщить ему, что все в порядке, а вчера мы им уже встречу устроили. Сейчас Кюнг ломает голову, как отца спасти от уничтожения, а малыш в надежных руках. Ему такой тайничок устроили, что ни одна ищейка не найдет, а тот француз натащил ему и молока сгущенного, и шоколаду, и консервов, и всего, что только душе угодно. Собрал среди своих, наверно.