— Врешь. Это номера не новичков, с тобою прибывших. Это старые номера. Мы установили, что это номера наших лучших товарищей из малого лагеря. Где ты взял этот список? Сам составил? Для чего?
— На браму хотел отнести? Эсэсовцам передать? Чтобы людей в крематорий отправили? — спрашивает Василий Попов.
Симонов молчит, понуро опустив голову.
— Тебя что, сюда, в Бухенвальд, тоже как провокатора забросили? Людьми торговать собрался? Да отвечай же ты, черт бы тебя побрал!
— Ну да! Да! Довольны, шакалы? Все равно все подохнете. Ну, кончайте скорее, сволочи! — вдруг истерически кричит Симонов.
— Можно и скорее. Именем советского народа, именем нашей Родины за гнусные предательства и измену Симонов Василий Иванович приговаривается к смерти!
Неожиданным рывком Симонов сбивает с ног стоящего сзади лагершутца, но оказывается в крепких объятиях Василия Попова. Дикий вскрик тонет под чем-то белым, мгновенно накинутым ему на лицо, минута молчаливой борьбы, потом спокойная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием, и тело Симонова безжизненно опускается на землю. Иван, проверив пульс, с видом знатока заявляет:
— Так и знал: разрыв сердца. — И как о чем-то обыденном: — Ничего, это бывает.
Даже мне, много раз видевшему смерть во всем ее неприкрашенном безобразии, становится как-то не по себе, и Николай, как бы чувствуя это, тащит меня под руку куда-то в непроницаемую темноту.
— Пойдем, Валентин, пойдем, ребята сделают все, что надо. Они знают. Пойдем.
Некоторое время идем молча, но потом я не выдерживаю:
— Ну как ты можешь? Ты? Ведь я же знаю твою сердечность, доброту, гуманность. Ведь ты же за каждого готов головой рисковать и вдруг…
— Не за каждого, Валентин, не за каждого, — он некоторое время молчит и тихо добавляет:
— Он должен был умереть, чтобы жили вы, мы — советские люди. А я? — и он задумчиво говорит словами Маяковского:
Встретив Ивана в один из ближайших дней, я поинтересовался:
— Это что же, теперь основная твоя специальность, не считая стрижки и бритья?
— Какая специальность?
— Да эта твоя работа у Кюнга?
— А почему ты об этом спрашиваешь таким тоном, как будто говоришь о чем-то нечистоплотном? Ты что же, думаешь, что наша работа по охране безопасности организации менее важна, чем работа вашего военного сектора? Ни черта бы вы не сделали без нас, — возражает мне Иван с несвойственной ему горячностью.
— Да с чего ты взял, что я недостаточно почтительно отозвался о работе вашего отдела? Просто меня интересует твое участие в ней.
— Мое участие? Мое участие — это капля в море. Ведь ты же не знаешь о том, что когда ты на блоке изучал образцы немецкого оружия, то я стоял под окном умывальной комнаты, чтобы принять образцы в случае тревоги. А сколько людей из нашего отдела расставляется каждую ночь на наблюдательных пунктах, чтобы обезопасить вашу военную работу на других блоках! Да и не только вашу работу. Работа школы на восьмом блоке в течение всего дня охраняется нашими людьми.
— Ну, в отношении школы я что-то этого не заметил. Я как-то был на восьмом блоке и видел занятия школы, но, кроме двух ребят у ворот, никого не видел.
— Вот это и хорошо. Зато тебя в это время видели несколько человек. И если бы это был не ты, а кто-нибудь посторонний, то он на восьмом блоке и следов школы не нашел бы. Наши люди знают, кому можно доверять, а кому — нет. В любое время дня и ночи наши люди знают, кто вошел в лагерь, кто вышел из него и зачем.
— Даже и зачем?
— Да, даже и зачем, потому что почти каждого знаем, кто чем дышит, кто о чем думает.
— Ну, это ты, пожалуй, слишком, хотя случай с разоблачением Симонова у вас действительно красиво получился.
— Не только с Симоновым, и вовсе не случай, а умная, хорошо продуманная система.
— Система должна опираться на какой-то фундамент, а вы, кроме слов, устных показаний, почти никакими данными не располагаете.
— Если говорить откровенно, то располагаем кое-чем и кроме слов. Но и слова, если их разумно использовать, дают неплохой результат. Вот хотя бы, когда нас опрашивали в первый день прибытия и в политабтайлюнге, и в бане, мы и не подозревали, что почти половина вопросов совсем не предусмотрена анкетами. Значит, уже тогда занимались изучением людей, а теперь все данные о человеке, хотя бы с его слов, собираются вводном месте, сопоставляются, подтверждаются или опровергаются людьми.