И вот начала развертываться туго стянутая волею коммунистов-подпольщиков пружина человеческой ненависти, гнева, накопленного годами.
— Первая рота, по местам! — и неожиданно для меня самого почему-то срывается голос.
— Есть — по местам! — очень чисто по-русски отвечает Данила. Его обычно смеющиеся глаза отсвечивают холодком стали, побелели пальцы рук, сжимающих автомат.
— Вторая — занять исходные позиции!
— Есть — занять исходные позиции! — отвечает Иван Харламов, и еще десятки людей покидают блок.
— Третья — по местам!
— Есть! — односложно отвечает Николай Панич, уводя своих людей.
— Четвертая…
— Уже на месте, уже на месте! — как-то очень по-граждански отвечает Федор Богомолов и выскакивает из дверей.
— Ну, подожди, ты мне за это ответишь! — машу ему вслед кулаком, а сам безмерно рад его поступку, пускай недисциплинированному, но патриотическому.
— А я как же? — передо мной вытянулся «Москва» в новенькой пилотке на голове с красноармейской звездочкой. За ним толпится его братва, стараясь придать себе воинственный вид. Замечаю, что оружия у них более чем достаточно, не зря же по моему указанию проявляли «находчивость».
— Шесть человек в личную охрану подполковника, — и я киваю головой в сторону Ивана Ивановича. — Под огонь не пускать. Старшим выдели Кота.
— Есть — под огонь не пускать! — и передо мною вытягивается шестнадцатилетний Кот, вынырнув из-за спины остальных.
— Отставить! — пробует возражать Смирнов. Но я уже слышу, что по моим людям, перебегающим к своим исходным позициям, бьют пулеметы, и ору не своим голосом:
— Выполняйте мою команду! — и мы бежим по улицам Бухенвальда под свист пуль и осколков камня, высекаемых пулеметными очередями. Уже привычным глазом замечаю, что все естественные укрытия, все места сосредоточения заняты нашими людьми. Батальон работает, как хорошие часы, если бы часам можно было дать душу.
— Три минуты, — шепчет Данила, подползая откуда-то слева по бетонированному желобу.
— Все на местах?
— Все!
А трехэтажные бетонированные вышки извергают на лагерь лавину свинца. Захлебываются в лютой злобе крупнокалиберные спаренные пулеметы. С вышек заметили, что вооруженные «полосатики» концентрируются не для мирных переговоров, а с запада не менее красноречиво грохочет канонада союзников. Часы показывают 15 часов 14 минут.
— Приготовиться!!! — кричу я, вскакивая на бетонный парапет, и тут же падаю, прижатый к земле мощной рукой «Москвы». Приклад винтовки, что была у меня в руке, разбит пулями пулемета с вышки.
Где-то слева звучит разрыв гранаты у угловых ворот. Сигнал!
— Урра-а-а-а!!! — гремит по всей цепи, и я вижу, как на вышках под огнем наших стрелков один за другим бессильно склоняют головы пулеметчики. На миг забыв свои обязанности, подхваченный общей волной, вместе с бутылочниками и крючниками бегу к проволоке, на бегу стреляя из парабеллума, и вдруг кувырком лечу на землю. Это Ленчик Бочаров, наш баянист, бросился мне под ноги, чтобы не допустить к опасности. Подбежавший «Москва» наваливается на меня всем своим грузным телом, защищая от пуль.
— Уйди, черт! — хриплю я, сбрасывая его с себя.
— Ну зачем, Валентин? Ну зачем ты? Мы сами! Мы же знаем, что надо делать, — шипит в ухо Ленчик. — Николай, Николай Кюнг запретил тебе рисковать жизнью!
— Вперед! Товарищи, вперед!!! — И закрутилась неразбериха боя. Необыкновенного боя. С одной стороны — отборные регулярные части в полном вооружении, с другой — патриоты, опьяненные яростью мести, чувством святости своего дела.