Да, но увидела вас и Лилечку, решила подойти, поздороваться.
«Наверное, мы сваляли дурака, — подумал Гошка. — Она может нас запомнить, а нам это ни к чему».
Гош, а ведь, похоже, тот мужик — ее муж, — прошептал Никита, — а киллерок сказал, что муж в отъезде.
Погоди, давай послушаем…
Гошка, сними их вместе, он же велел со все ми, — напомнил Никита.
Точно. Я и забыл…
Мальчики, — громко обратилась к ним Римма, — зачем вы курите?
Они оба вспыхнули, но ничего не ответили.
Это вредно, некрасиво и к тому же совсем не модно! Вы с этим курением отстали от века, — улыбалась во весь рот Римма. — В Америке курят, можно сказать, изгои общества!
Так то в Америке! — весело отозвался Гошка, который первым оправился от смущения. — Нам Америка не указ!
Не указ? — засмеялась Римма. — С одной стороны, это прекрасно, давно пора своим умом жить, но вот что касается курения… бросьте вы, зачем самим себе здоровье портить! Вы тут кого-то ждете? Нет? Так шли бы лучше в парк погулять!
— Чего пристала? — тихонько проговорил Никита. — Давай-ка смываться.
«Да, мы самые настоящие бездари», — подумал Гошка.
Вы говорите, парк? — добродушно улыбнулся он. — Где тут парк?
А вы нездешние, что ли? — настороженно подняла голову Нора Федоровна.
Да как сказать… мы только неделю как переехали сюда.
Тогда понятно. Вы сейчас идите вон туда, потом свернете налево и увидите парк.
Спасибо, мы пойдем!
Им ничего не оставалось, как уйти.
Когда женщины уже не могли их видеть, мальчики остановились, растерянно глядя друг на друга.
Мы с тобой слишком избалованы, слишком любим всякие удобства, — смеясь, заметил Гошка. — Если следить за кем-то, то сидя на лавочке, в тени, и хорошо бы еще поблизости стоял холодильник с пепси-колой.
А что ты смеешься? Мы же с треском провалили задание! — воскликнул Никита. — И это не смешно!
Ну, положим, ничего мы не провалили. Два снимка у нас есть, а больше и не надо…
Как?
Очень просто. Ты что же, думаешь, я буду ему на блюдечке с голубой каемочкой настоящие сведения подавать, чтобы он успел вовремя кого-нибудь угрохать? Так, по-твоему?
То есть? — растерянно спросил Никита.
Деза, деза и только деза!
Но он же нас разоблачит в два счета! Он… Он нас убьет! А ты тут хорохоришься только потому, что не хочешь признать наш провал! Допустим, сегодня ты отделаешься этими двумя снимками. А завтра? Скажешь, что она вообще из дому не выходила, да?
Вообще-то мы вовсе не провалились… Я же сказал, что мы тут живем, если попадемся еще разок-другой ей на глаза… тьфу, черт, при ней теперь не закуришь… Чего пристала, какое ей до нас дело?
У нее небось своих детей нет, вот она нас и воспитывает. Нет, Гошка, тут что-то другое надо придумать…
Что?
Понимаешь, тут нужен кто-то еще…
Кто тебе еще нужен?
Девчонки!
Девчонки? Какие девчонки? Ты спятил?
Ничего не спятил! Если девчонки за нею последят, она их запросто может и не заметить, не обратить внимания…
Если девчонки будут курить и щелкать зажигалкой, она им вообще житья не даст. Зануда! И потом, где они, девчонки? Тут только Ксюха сгодилась бы, а ее увезли… Нет, девчонки тут — это ерунда. Они и проболтаться могут и вообще… К тому же девчонок надо охранять, так что мы все равно должны тут поблизости тусоваться…
А давай сегодня скажем киллеру, что зажигалка для нас не годится, слишком много внимания привлекает. Вдруг у него есть какая-нибудь другая штуковина, например, ручка или что-то еще…
Нет, Никита, лучше пока ничего ему не говорить. А то он решит, что зря связался с малолетками, и все такое. Нет, пусть пока все идет, как идет.
И что ты сейчас предлагаешь?
Заниматься своим делом. Кстати, Никита, я вот что подумал… Нам придется многих обманывать…
Никита непонимающе взглянул на него.
И, кажется, французы говорят: «Чтобы врать, надо иметь две памяти». Так вот, если мы не хотим все на свете перепутать, давай начнем записывать…
Что записывать?
То, что происходит в действительности, на одну бумажку, а то, что мы будем сообщать киллерку, на другой.
Зачем? Зачем записывать, что происходит в действительности? Кому это надо?
На всякий случай. Мало ли… А вдруг пригодится.
Кому и зачем?
Тебе трудно, да? В таком случае я сам буду записывать… Но я думал, один из нас будет записывать враки, а второй — правду. Но я могу и сам…
Ты что, обиделся?
Даже не собирался. Просто если мы будем спорить из-за всякой чепухи, то…
— Сам же говоришь — чепуха!
А-а, я, кажется, понял! Я не согласился привлечь девчонок, а ты не соглашаешься записывать.
Гошка, ты меня что, совсем дебилом считаешь?…
Тут они оба увидели, что Римма быстро идет по направлению к парку, и, позабыв о разногласиях, двинулись за нею, держась на довольно большом расстоянии. Она вошла в парк и все тем же быстрым пружинящим шагом направилась вглубь по тенистой аллее. Мальчишки шли за ней. В конце концов она же сама посоветовала им гулять в парке.
А Маша тем временем не находила себе места. Вот уже второй день Гошка неизвестно где пропадает. Вчера вечером она мельком увидела его, но он был с мамой и поговорить им не удалось. А сегодня с утра он опять исчез. Наверняка выслеживает убийцу! Эх, почему он не хочет взять ее с собой? Она бы не стала мешать им, Гошке и его двоюродному брату.
— Маняша, ты что такая задумчивая? — спросила Саша.
Температуры у нее уже не было, но докторша велела ей пока лежать в постели.
Я не задумчивая…
А где твой Гошка?
У двоюродного брата, без порток и без халата!
Что? — опешила Саша. — Что ты несешь?
Другая рифма не получается!
Ну, знаешь, Маня, это уж просто черт-те что! — засмеялась старшая сестра.
Хорошо, у двоюродного брата он без фотоаппарата! Так лучше?
Ну, наверное… Рифма уж точно чище!
Фиг с ней, с рифмой…
Манька, да что с тобой?
Скучно! Мне скучно!
Займись чем-нибудь!
Неохота! Неохота! И вообще, отвяжись! Ты болеешь? Вот и болей себе! Ты болей себе, болей, а сестренку пожалей! Пожалей бедняжку, милую Маняшку!
Слушай, ты ополоумела? Раньше только рифмы подбирала, а теперь уже стихи сочинять начала. Не иначе, это любовь!
Отвянь!
Не отвяну! Мне тоже скучно! Знаешь, Манька, если ты примешься сочинять стихи, тебе придется найти себе парня с каким-нибудь более удобным именем.
Чего?
Ну сама подумай, нельзя своего героя всегда называть Гошкой и рифмовать с окрошкой. А Георгий… С чем его срифмуешь? Маня задумалась.
Ну, — приставала Саша.
Да, Георгий… Действительно, хорошей рифмы и вправду нет.
А вот звали бы его… Ну, скажем, Сережа…
Противная рожа, на мурло похожа!
Сергей?
Апогей, перигей! Эге-гей!
Кирюша!
Чумазый, будто хрюша!
Кирилл!
Цветочки подарил!
Иван!
Свалился на диван!
Ну, Ваня у тебя точно срифмуется с баней! — захохотала Саша. — А вот Георгий…
Георгий — бывает в морге! — вырвалось вдруг у Мани.
Манька!
Ой, что я сморозила! — зажала себе рот рукой испуганная Маня.
Вот видишь, до каких глупостей ты договорилась! — укорила сестру Саша.
Это ты виновата, пристала, как…
Да ты ничего ужасного не сказала. Если он бывает в морге, значит, живой, покойники там не бывают, они туда попадают, лежат, но не…
Поняла уже! — отмахнулась Маня, вдруг, неожиданно для себя, произнесла: — Сестра, сестра, оставь меня в покое, дай мне упиться горечью своей!
Саша сперва замерла от изумления, а потом покатилась со смеху.
— Ну, Манька, ты просто точь-в-точь Васисуалий Лоханкин. Ты «Золотого теленка» читала? Помнишь?
Маня прыснула.
Вообще-то точно, похоже на Васисуалия… Только я сама не понимаю, как это получилось.
Следи за собой, сестренка, а то скоро станешь психопаткой!