«Нельзя было отпускать его в Таганрог», – терзалась Мария Федоровна.
Она корила себя, хотя давным-давно знала, что советов ее великий сын не принимал. В последние годы он как никогда много времени стал проводить с матерью, и Мария Федоровна наконец-то уверилась в его сыновей любви, тем тяжелее оказалась ее потеря. Горькие мысли терзали сердце, колола ревность, ведь Александр не просто так рвался уехать из столицы.
«Понятно, что он хотел помириться с женой, но зачем было забираться так далеко? Это уединение и погубило его», – мучилась она.
Как же жалела императрица, что из-за сиюминутных выгод и собственной глупой ревности испортила когда-то отношения своего первенца и его молодой жены. Тогда ей казалось, что она целиком права и защищает честь своего ребенка, но жизнь сыграла с Марией Федоровной жестокую шутку – опустевшее сердце сына на долгие годы заняла бойкая польская княжна, ставшая потом княгиней Нарышкиной, а Россия осталась без прямого наследника. Почти пятнадцать лет эта шляхтянка задирала нос перед отвергнутой законной женой, а та – нет, чтобы дать отпор нахалке – замкнулась, ушла в себя.
Теперь из этого любовного треугольника двоих уже не было в живых, а третья стала высохшей моралисткой, озабоченной лишь тем, с кем ей придется доживать свою старость. Императрица вернулась мыслями к утреннему приему, где Мария Антоновна жаловалась ей, что устала жить за границей и хочет перебраться в Одессу.
– Мы провели там очень счастливый год вместе с моей покойной девочкой, – со слезами сказала она.
Марии Федоровне вспомнилось прелестное личико умершей внучки. Этого ребенка нельзя было не любить: Девочка была ангельски добра и так же прекрасна, ее смерть разбила сердце Александра и сломала жизнь Нарышкиной. По крайней мере, та не хотела больше возвращаться в столицу, а рвалась уехать в Одессу.
– Мы с мужем уже немолоды, нам нужен тихий дом, да и племяннику требуется наша помощь: ему очень не повезло с женой – Ольга Потоцкая, к сожалению, пошла в свою мать.
Мария Федоровна тогда подумала, что все повторяется, только тот, кто обижал сам, оказывается в роли жертвы. И теперь женщина, когда-то не постеснявшаяся сообщить законной российской государыне, что беременна от ее мужа, жаловалась на распущенное поведение своей молодой родственницы. Следовало поставить Нарышкину на место, и императрица примирительно заметила:
– Княгиня Потоцкая прожила бурную жизнь и, как мы с вами знаем, она плохо кончила. О ее дочери Ольге ходят самые неприятные слухи, но, надеюсь, что в них много преувеличения.
– К сожалению, ваше императорское величество, они все справедливы, – закатив глаза к небу, вздохнула Нарышкина. – Действительность даже еще непригляднее.
– Ее собственный зять генерал Киселев и друг юности князь Ордынцев?..
– Да, а теперь еще и генерал-губернатор Воронцов.
– Тогда вы действительно должны вмешаться в ситуацию, – согласилась императрица. – Поезжайте в Одессу, а когда там устроитесь, напишите мне, я буду рада помочь вам и вашему супругу, чем смогу.
Лежа в полутьме своей спальни, государыня все время думала о том, что нельзя переходить опасную грань и топтать жизни других людей – все вернется к тебе самой, и удар будет сокрушительным.
Мария Федоровна слишком давно стала вдовой и уже не помнила чувств женщин, добивавшихся любви мужчин, теперь ей казалось, что на свете есть только одно достойное женщины занятие, и это – забота о детях. Она опекала множество сирот и любила их всех. Первыми ее приемышами стали сестры Бенкендорф, и если старшая из них выросла просто достойной женщиной – женой и матерью, то младшая – Долли Ливен – стала настоящей звездой. Мария Федоровна вырастила себе преданную помощницу, а ее сын-император получил блестящего тайного дипломата и разведчика.