Дмитрий долго смотрел вслед коляске, гадая, обернется ли молодая графиня, но она, гордо вскинув голову, смотрела только вперед. Это разочаровало. Ордынцеву почему-то хотелось, чтобы Надин обернулась и хотя бы раз с интересом посмотрела ему в лицо. Напомнив себе, что эта барышня имеет какие-то дела с конченым негодяем, он вновь стал в мельчайших деталях вспоминать сцену в доме напротив. Он вынужден был признать, что подвижные черты Надежды Чернышевой отражали все ее чувства. Девушка явно ненавидела Печерского, а тот совершенно точно ее шантажировал. Дмитрий внимательно смотрел в лицо своей «невесты», когда задал ей вопрос о шантаже, та побледнела как смерть, а в глазах ее заплескался ужас.
«С причинами разберемся потом, – решил Дмитрий, глядя вслед коляске, – но помочь даме, попавшей в беду, нужно уже сейчас»
– Помоги барышне застегнуть платье, – велела графиня Кочубей Стеше, а потом поторопила свою подопечную: – Поспеши, а то приедем последними.
Надин промолчала. Графиня внимательно вгляделась в ее бледное лицо и забеспокоилась:
– Ты не больна ли? Давай пошлем за доктором и сообщим твоей матери!
– Нет, тетя Мари, я хорошо себя чувствую…
Надин и сама знала, что бледна. Да и как она могла выглядеть хорошо в подобных обстоятельствах? Чем дольше она думала, тем яснее понимала, что ситуация абсолютно безнадежна. Час назад она поднялась с постели, где тихо пролежала несколько часов и позвала горничную. Чтобы не перепугать родных раньше времени, придется ехать на бал. Надин постаралась взять себя в руки и выглядеть хотя бы спокойной, но, как видно, не справилась, раз Кочубей так разволновалась. Отговорка Надин не убедила Марию Васильевну, и та с сомнением заметила:
– Дорогая, к чему себя насиловать? Всем понятна твоя тоска по Шереметеву, ты ведь уже считала себя его невестой. Давай останемся дома. Дай только время, и ты обязательно успокоишься. Все проходит!
Надин только теперь вспомнила о Шереметеве, и сама удивилась, как быстро вылетела из ее головы несостоявшаяся помолвка, но говорить об этом не стоило. Неизвестно еще, как долго ее близкие будут питать иллюзии относительно поведения и принципов Надежды Чернышевой. Решив, что лучше выдавать неприятные факты маленькими порциями, Надин объявила:
– Я обещала вальс Ордынцеву. Мы со Стешей ехали с Кузнецкого моста, когда князь окликнул нас на Неглинной, я решила, что не поздороваться будет неприлично, а он попросил оставить ему вальс.
– Как мило, – обрадовалась Мария Васильевна, – значит, князь хочет познакомиться с тобой поближе. Я считаю, что дело уже слажено, он сразу подпадет под твои чары и сделает предложение уже через пару дней.
– По-моему, вы переоцениваете мои возможности, – скромно отозвалась Надин, вспомнив, как будущий жених честно сказал ей, что она ему не нравится.
– Ты просто не видишь себя со стороны, – отмахнулась графиня.
Он отвела Надин к коляске и повезла на бал. В дороге девушка делала вид, что слушает советы своей опекунши, а сама мучилась совестью:
«Шереметев – ангел, поэтому небеса и уберегли его от меня. Он заслуживает хорошей, любящей жены, а не авантюристки, решившей сделать самую выгодную партию в сезоне».
Неизвестно, сколько бы еще продолжалось ее самобичевание, но коляска остановилась у широких дверей Благородного собрания. Надин уже бывала на здешних балах и уверенно направилась за графиней Кочубей в огромный зал, где среди беломраморных колонн уже толпились сотни гостей. Царская семья еще не прибыла, и графиня Кочубей успокоилась. Она огляделась, ища знакомых, и увидев у одной из колонн Долли Ливен и Зинаиду Волконскую, поспешила присоединиться к ним.
– Вы тоже сегодня без мужей? – поздоровавшись, спросила она. – Или ваши половины заняты делами где-нибудь в буфете?
– Второе предположение правильное, – подтвердила Волконская, и уточнила: – Долли, а ты знаешь Надин Чернышеву, дочку Софьи Алексеевны?
– Рада познакомиться, Надин, и по-хорошему завидую графине Кочубей: вывозить такую красавицу, как вы – одно удовольствие, – любезно заметила жена российского посланника в Лондоне.
Надин поблагодарила, но продолжить не успела: их разговор прервала та особая суета, что возникает при появлении высочайших особ. Освобождая проход, пробежали церемониймейстеры, публика расступилась, выравниваясь в две огромные шеренги, и через минуту в дверях появилось царское семейство. Государь вел свою мать, а молодая императрица опиралась на руку великого князя Константина, за ними следовала компания мужчин в яркой иностранной форме.