— Тихий, Фокс — левые, — приказал я шёпотом. — Они подальше. Успеете их отрезать. Мартынюк, прикрывай справа. Цель видишь?
— Так точно!
— Скажешь, если подойдут ещё.
— Есть!
Тихий кивнул. Автомат в его руках перестал дрожать. Страх никуда не делся, но появилось что-то ещё — злость, решимость. Когда человеку нечего терять, он дерётся лучше.
Они подошли ближе.
Тихий выстрелил первым. Очередь прошила кусты, один из преследователей упал, второй отпрыгнул, закричал, открыл беспорядочный огонь. Фокс ему ответил, и они завязали перестрелку — глухую, злую. Оба стреляли вслепую. Очень быстро к Фоксу присоединился и Тихий. Вдвоём они прижали оставшегося к земле.
— Ещё группа! Заходят! — крикнул Мартынюк.
Я проследил за его взглядом. Тот враг, что был в камуфляже, потерялся. Он либо залёг и ждал остальных своих, услышав, как мы открыли огонь, либо…
Тихий дал очередь по склону, отсекая приближающегося противника, но те ловко ушли с линии огня. Сместились, залегли. Работали они профессионально, чётко. Их движения, выверенные, почти автоматические, разительно отличали эту группу от того, как действовали остальные — наверняка преимущественно душманы или кто-то из пакистанских сил.
А потом из темноты вынырнул кто-то ещё из врагов. Они подобрались так тихо, что сложно было понять, откуда они взялись.
Удар прикладом пришёлся Мартынюку в голову. Ефрейтор охнул и завалился набок, потеряв сознание.
Я рванул его автомат, но враг был уже рядом. Выбил ствол ударом ноги, и мы схлестнулись вплотную.
Краем глаза я успел заметить, что из темноты вместе с этим пришли ещё двое.
«Тыловая группа, — сообразил я быстро. — Они шли отдельно. Не присоединились к преследовавшим нас силам».
Один из вновь явившихся почти сразу схлестнулся с Фоксом: встал над ним, вскидывая автомат. Фокс, не будь дурак, уже успел услышать его и лечь боком, а потом лягнул пришельца в пах так, что тот скривился в три погибели. Что было дальше, я уже не видел.
Не видел, потому что уже дрался.
Мой враг был здоровенный. Выше меня, шире в плечах, руки — как брёвна. Я сразу понял: в силовой борьбе мне с ним не совладать. Первый же удар — прямой в челюсть — отбросил меня к кустам. В глазах потемнело, во рту появился вкус крови. Пистолет куда-то потерялся.
Сквозь гул в голове я услышал, как подходивший к нам противник, тот, что преследовал от дороги, сначала открыл огонь, но почти сразу их автоматы замолкли. Звуки выстрелов — щёлкающие, более трескучие и частые, чем у АК, — почти сразу стихли. Они работали по нам не из советского оружия. А ещё я понял, что нас достала тыловая группа.
— You're not fucking Stone, — выдохнул он зло. Голос был низкий, басовитый. — You — Russian pig…
Я не ответил, поднимаясь. Американец, сгорбившись, застыл, будто ждал, пока я встану. Он словно играл со мной. Вёл себя так, будто я не представляю для этого гиганта никакой угрозы. Однако я уже давно понял одно: надо менять тактику. Враг был крепче, старше. Пока я пытаюсь драться на силу, он меня убьёт.
Он пошёл вперёд, уверенный, спокойный. Я отступал, делая вид, что испуган, что ищу спасения. Руки опустил, плечи ссутулил.
— Are you afraid of me? — проговорил он несколько насмешливо. — Good.
Он замахнулся — широко, с разворота, будто рассчитывая снести мне голову одним ударом.
Я нырнул под руку. Вместо того чтобы уклоняться, шагнул вперёд, в самую близь, и со всей дури врезал ему коленом в пах.
Он охнул, согнулся. Глаза его, только что самоуверенные, налились кровью. Я не дал ему опомниться — схватил капюшон его камуфляжного костюма, натянул на голову и стал бить коленом.
Он пропустил два или три удара, но устоял на ногах. А потом и вовсе умудрился защититься руками.
Дальше была просто драка. Грязная, злая, без правил. Я бил его кулаком куда придётся — в уши, в лицо, попытался ударить коленом в печень. Он собрался, схватил меня за одежду, пересилил массой. Вместе мы упали. Покатились по земле, ломая кусты, задыхаясь от пыли и земли, лезшей в рот.
Он оказался сверху. Ноги его сдавили мне рёбра так, что хрустнуло, руки вцепились в горло, сжимая, пытаясь задушить. Я стиснул зубы, силясь сбросить его, но он был слишком тяжёлый. Слишком сильный.
Зрение мое быстро поплыло. Я видел его перекошенное лицо, разбитую губу, кровь, текущую из носа. Он улыбался. Улыбался, глядя, как я задыхаюсь.
— Вот и всё, русский, — внезапно сказал он на очень ломаном русском языке. — Смерть.
Я вцепился ему в руки. Они показались стальными захватами. Потом — в одежду, ища слабое место, потом в ремень, стараясь отыскать точку опоры, чтобы сдвинуть его с места. И тогда я почувствовал рукоять ножа. Ножа, что висел у него на поясе.