Громила, сидевший чуть поодаль, молчал. Он уставился куда-то вдаль, за карму, словно хотел рассмотреть в темноте тучки пыли, поднимаемые колесами бронемашины. Фокс, неподвижный, словно каменная статуя, сидел рядом с еще двумя бойцами. Он вцепился в автомат так, будто в любой момент враг мог напасть снова.
Кто-то вдруг выругался матом. Кто-то кашлянул.
Потом я услышал, как из люка на крышу кто-то выбирается. Это был Чеботарев. Начальник заставы вылез на броню. Надел фуражку, придержал ее от ветра. Потом закурил, стряхивая пепел прямо на броню.
Я заметил, как рука его подрагивала, но он старался не подавать виду. Лицо в темноте казалось серым, только светлячок сигареты выхватывал то нос, то подбородок, то запавшие глаза.
Минут пять мы молчали. Я смотрел, как над горами висит тонкий серп луны.
Чеботарев докурил, придавил бычок о броню и щелчком отправил в темноту. Закурил новую.
— Селихов, — сказал он негромко. Голос сиплый, простуженный. — Ты спишь?
— Нет.
Он помолчал. Затянулся. Потом заговорил — тихо, чтобы только я слышал. Чтобы ветер уносил слова, мимо чужих ушей.
— Если ты винишь себя за то, что они взяли Стоуна, то это ты зря.
Я промолчал. Начальник заставы, делая вид, что хочет усесться поудобнее, подобрался немного ближе.
— Не твоя это вина, — добавил он.
«Хватит уже, — подумал я, — натерпелся я чувства вины за смерть брата еще в моей прошлой жизни».
— Я не привык терзать себя виной, товарищ старший лейтенант, — ответил я, не поднимая глаз. — В этом нет смысла. Один вред. Лучше сделать выводы и идти по жизни дальше.
— Врешь, — Чеботарев выдохнул табачный дым, и предутренний, холодный ветер тут же унес его куда-то назад. Растворил в темноте. — Каждый чувствует себя за что-то виноватым. Таковы уж люди есть.
— Судите по себе?
Чеботарев не ответил. Выкинул очередной бычок, потом, как бы бессознательно, полез за новой сигаретой. Чертыхнулся:
— Зараза… Завязывать надо столько пыхтеть. А то сигареты улетают, сил никаких нет.
Мы помолчали еще немного.
— Я всё прокручиваю в голове этот момент. Когда они выскочили и схватили америкоса, — внезапно сказал Чеботарев.
Я снова не ответил. Просто принялся слушать начальника заставы. Он знал, что я слушаю.
— Мы уже почти дошли до УАЗа, — заговорил он, — метров тридцать оставалось, не больше. Я думал — проскочили. Дым ещё стоял, но редел уже. И тут… — Он сбился, сглотнул. Я видел, как дёрнулся его кадык. — Из дыма — четверо. Как выскочили, ну точно черти из табакерки. Двое душманов сразу на Ветра бросились, на второго бойца. А еще двое… Они работали чисто. Схватили Стоуна за шкирку, вырубили Ветра прикладом — тот даже охнуть не успел. И назад, в дым.
Он замолчал. Потом негромко выругался и все-таки достал новую сигарету.
— Я вскинул пистолет, — продолжал начальник заставы, — успел поймать одного из них в прицел. Силуэт, мелькнувший в дыму. И палец на спуске… — Он показал такой жест, будто держит пистолет. Подергал указательным, словно бы нажимает на спуск. — И не выстрелил.
— Почему?
Он посмотрел на меня. Даже в темноте было видно, как блестят его глаза.
— А если бы я попал в Стоуна? Или в кого из наших? Быстро все так случилось… Все смешалось… Кони, люди… — Чеботарев горько хмыкнул. — Дым этот. Силуэты везде… Одни только чертовы силуэты. И непонятно, кто есть кто…
Он затянулся жадно, глубоко, будто табачный дым заменил ему воздух.
— Я промедлил. Секунду. Может, две. А когда понял, что надо стрелять — их уже не было. Только дым и тишина. Душманы, что прикрывали, тоже ушли. Испугались, что наши подходят. Растаяли.
Чеботарев замолчал. Молчал он долго. Я слышал, как внизу, в десантном отделении, Васек кому-то говорит: «Потерпи, браток, потерпи». И громкий стон в ответ.
— Ты думаешь, я струсил? — спросил Чеботарев вдруг. Голос его дрогнул.
Я повернул голову. Посмотрел на него в упор.
— Нет. Не думаю.
Он удивился. Я видел это по тому, как дёрнулись брови, как приоткрылся его рот.
— Тогда что?
— Вы приняли решение, товарищ старший лейтенант. Не стрелять вслепую, рискуя попасть в своего или пленного. И теперь столкнетесь с последствиями своего решения. Какими бы они ни были.
— Осуждаешь меня? — спросил он. В голосе начальника заставы не было ни укора, ни раздражения. Лишь искренний тихий вопрос. — Ты ни секунды не думал, когда решил поменяться со Стоуном местами. Действовал решительно. Как это у нас написано? «Призерам страх». Не то, что я…