Он вздохнул.
— Будь на моем месте ты, Селихов, все могло бы быть иначе.
— Но там были вы, товарищ старший лейтенант. Не я. И теперь единственное, что вам остается, — достойно принять последствия.
Начальник заставы поджал губы. Покивал. Потом притих.
— Я вас не презираю, — запоздало ответил я на его вопрос.
Чеботарев поднял голову.
— Почему? — Он, казалось бы, даже удивился.
— Они профессионалы. Они рассчитали всё точно. Им нужен был живой Стоун, и они его получили. К тому же, в моих глазах вы не совершили ничего такого, за что я мог бы вас презирать.
Он хмыкнул.
— Да? Проглотил смерть подчиненного прапорщика. Ничего не сделал, когда дисциплина на заставе стала трещать по швам. Боялся принять решение, когда это требовалось. И к чему все это привело теперь? Мы потеряли потенциально ценного языка. Потеряли бойца убитым. И, может случиться так, что к вечеру потеряем еще кого-нибудь.
С этими словами Чеботарев посмотрел на распахнутый люк в крыше.
— Оправдываться всегда легко, товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Легко винить себя. Легко даже презирать себя. Намного сложнее взять себя в руки и начать делать все как надо.
Чеботарев смотрел на меня. В его глазах метались тени — недоверие, надежда, удивление.
— Селихов… — начал он.
— Я не укоряю вас, — перебил я. — Я говорю как есть. Вы офицер. Вы отвечаете за людей. В ваших руках их жизни. И только вы можете подготовить себя к тому, чтобы вынести эту ношу.
Он молчал. Казалось, не мог подобрать слов, которыми бы мог продолжить этот разговор.
— А Стоун… — вместо этого сказал он тихо. — Мы его потеряли.
— Не вы, — ответил я. — Мы. Все вместе.
БТР тряхнуло на ухабе. Изнутри донёсся сдавленный крик — то ли кто-то из раненых очнулся, то ли Пересвету стало хуже. Чеботарев дёрнулся, но остался сидеть.
— Я напишу рапорт, — сказал он. — Как все было. И про тебя… про то, что ты остался прикрывать. Про то, что без тебя мы бы все там легли.
— Пишите, — сказал я. — Не пишите. Мне всё равно. Дело не в рапортах.
Чеботарев поник. Будто бы задумался. Немного погодя он ответил:
— Наверное… Наверное ты прав. Дело не в рапортах.
Я не ответил ему. Просто смотрел на небо. На звёзды, которым не было никакого дела до нас, до нашей войны, до наших потерь. И близких.
— Селихов? — вдруг спросил начальник заставы.
— Ммм?
— Я слышал кое-что о тебе, — сказал Чеботарев. — Читал личное дело. Когда ты появился на заставе, перечитал снова. Внимательнее.
— И?
— Как ты… Как ты умудрился в таком возрасте все это вынести?
— Что вынести?
— Все, — Чеботарев отвел взгляд, — все, что с тобой случилось. Шамабад, операцию «Каскад». Айвадж, Хумри, Хазар-Мерд. Везде ты был, везде участвовал в боевых действиях и отличился. Как у тебя это выходит?
— Вынести? — Я хмыкнул, немного погодя. — Нет, товарищ старший лейтенант. Я все еще это «несу». Каждый день.
Чеботарев не ответил. Только прикрыл глаза. Рука его сжалась в кулак. Сигарета погасла, придавленная пальцами, но он не заметил.
Мы сидели и молчали. БТР урчал, перемалывал метр за метром, вёз нас к заставе. К живым и к мёртвым. К тем, кто ждал, и к тем, кто уже не дождётся.
Где-то там, в темноте, за холмами, уходили со своим пленным Стоуном те наемники. А здесь, на крыше бронированной коробки, ехали мы — те, кто выжил.
Утро на заставе встретило меня запахом солярки, остывшей золы и той особой, ни с чем не сравнимой вонью душевной горечи, что всегда стоит после боя, когда приходит время считать потери.
Я вышел из каптёрки и зажмурился от солнца. Оно уже поднялось над горами, жёсткое, беспощадное, нагревающее афганское небо до состояния раскалённого добела металла. Свет резанул по глазам так.
На спланированной, подсыпанной гравием площадке, выполнявшей роль плаца, было пусто. Большая часть бойцов еще в нарядах. Свободные спят после ночи. Только часовой заставы маячил у КПП да двое бойцов, что тащили куда-то какие-то ящики с припасами.
После ночного боя у заставы полно дел: поисковые группы, наряды, чтобы встретить эвакуаторов из сороковой армии, которые помогут переправить подбитые машины для ремонта. Но на самой заставе атмосфера казалась такой, будто от ночного боя не осталось и следа, будто и не было ничего. Только пыль, только жара, только обычная рутина заставы.
Я пошёл к санчасти.
Васек, наш фельдшер, встретил меня с заспанным лицом и красными глазами. Ночь у него выдалась та ещё.