— Ну так попробуй. Выгони, — пробурчал Горохов.
— Я бы мог поговорить с тобой на твоём языке, Дима, — спокойно проговорил я, проигнорировав его слова. — Вышвырнуть тебя отсюда силой. Да так, что летел бы ты дальше, чем видел.
Горохов набычился, привстал, но почти сразу сел. Лицо его сделалось хищным, суровым. Плечи напряглись, давая понять, что он готов к борьбе.
— Но я этого не сделаю, — покачал я головой. — Знаешь, почему?
— Мне плевать.
— Потому что из тебя всё еще можно сделать что-то толковое, Дима, — сказал я. — Но только при одном условии.
— Чего? — Горохов глянул на меня исподлобья.
— При условии, что ты не убийца, Дима.
Горохов опешил. Его глаза округлились. Широкое, округлое лицо на мгновение вытянулось.
— Да кто ты такой, чтобы припоминать мне того прапора? — проговорил он негромко, и даже как-то удивлённо. Так, словно бы его оскорбили до глубины души. — Кто ты такой? Ты… Ты Тихого угробил… Что ты, что офицеры. Вы все одним миром мазаны. Только и умеете, что людей гробить. Приказом, бумажкой, глупостью своей. А ты мне за Пожидаева?
— Заткни хайло, — похолодел я тоном.
На миг мне показалось, что Горохов на одно единственное мгновение испугался моего голоса. Он едва заметно отклонил корпус чуть назад, приподнял брови, но почти сразу взял себя в руки.
— Что? Правда глаза колет? — зло сказал он. — Если б не ты…
— Закрой хайло, — повторил я уже спокойнее. — Тихий, не смотри что молодой, а умней тебя. Он знал, за что воюет. Ты — не знаешь. Он знал, на что идёт, и шёл без страха. Потому что было надо. А ты — играешь в местного королька, Дима. Играешь, потому что боишься того, чего не боялся Тихий. А значит, не имеешь права попрекать его смертью меня или кого бы то ни было ещё. Понял?
Слова вырвались сами. Не как укор — как констатация. Я не хотел его задеть, просто сказал то, что думал.
Он вздрогнул.
Будто я ударил его. Будто ножом полоснул. Лицо его перекосилось, кулаки сжались ещё сильнее, и он подался вперёд, нависая над столом. Глаза его налились злым, горячим блеском.
— Не смей, — выдохнул он. Голос его стал тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Не смей мне про Тихого. Это ты его взял. Ты привёл его туда. Ты не вернул.
Я смотрел на него в упор. Не отводил взгляд.
— Понял? — повторил я холодней и вкрадчивей.
Он вскочил.
Резко, будто пружина разжалась. Табурет с грохотом опрокинулся, ударился о стену. Горохов стоял надо мной, тяжёлый, злой, сжимая кулаки. Дышал тяжело, ноздри его раздулись. Я видел, как ходит ходуном его кадык, как вздуваются жилы на шее.
Я не шелохнулся. Сидел, смотрел на него снизу вверх. Ждал.
Он замахнулся.
Я даже не моргнул. Смотрел прямо в его глаза, тёмные, злые, и по-прежнему ждал.
Кулак замер в воздухе. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Скорее растерянность. Будто он сам не знал, что делать дальше.
— Бей, — сказал я тихо. — Легче станет?
Рука его дрогнула. Опустилась.
Он отшатнулся, будто я ударил его первым. Сделал шаг назад, ещё один. Упёрся спиной в дверь. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. Взгляд его метался — по стенам, по ящикам, по столу, по лампе, — и ни на чём не мог остановиться.
— Пожидаев… — вдруг выдохнул он, словно не зная, чем меня можно задеть за живое. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Пожидаев тоже думал, что лучше знает. Тоже лез, куда не просили. И что? Один в горах…
Он осекся. Замолчал так резко, будто язык проглотил. Лицо его дёрнулось — я видел, как он стиснул зубы, как заходили желваки под скулами.
Боль. Настоящая, живая боль мелькнула в его глазах и спряталась, ушла глубоко внутрь, в ту самую темноту, куда он прятал всё, что не хотел показывать.
Я смотрел на него и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что любые слова сейчас были лишними.
Он стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел куда-то в пол. Руки его, только что сжатые в кулаки, безвольно висели вдоль тела. Весь он вдруг стал меньше, будто сдулся, будто из него вышел весь воздух.
— Я не Пожидаев, — сказал я негромко.
Он поднял голову. В глазах его — я увидел пустоту и усталость. Они были так глубоки, что дна не видно.
— Все вы одинаковые, — ответил он тихо. — Пока вас на излом не возьмут — не поймёте.
Он отвернулся. Рванул дверь, не глядя, и вышел в ночь.
Дверь захлопнулась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.
Я остался один.
Лампа всё так же коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Генератор гудел за стеной — ровно, монотонно. Где-то далеко перекликались часовые.