Я посмотрел на конверт. На письмо брату, которое так и не ушло. Край его был помят, на сгибах проступили белые полоски.
Я положил конверт на стол. Прижал ладонью. Потом убрал в нагрудный карман.
Завтра будет новый день.
Горохов, злой, буквально-таки разъяренный, застыл перед входом в землянку своего отделения. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы взять себя в руки.
Слова этого прапора Селихова не шли у него из головы. Ему казалось, что Селихов несёт какой-то бред. Что он сам не знает, что говорит. Ведь всё же просто, ведь так? Селихов взял Тихого без его, Горохова, разрешения. Взял, и тот погиб. Ведь очевидно, кто в этом виноват! Селихов же!
Но в глазах прапорщика вины он не увидел. Увидел нечто другое. Нечто странное — уважение? Уважение к смерти Тихого? К его поступку? Но и это показалось Горохову бредом. Тихий погиб, и больше ничего. Его просто нет. Нет среди живых. Нет среди «своих». И точка.
И всё же что-то глубоко в душе Горохова шевельнулось от слов прапорщика. Что-то, что заставило Горохова вновь, как тогда, в день, когда погиб Пожидаев, почувствовать себя виноватым. Почувствовать неправым.
Горохов был солдат. Мысли его были просты, логика прямой и сугубо практичной. И объяснить самому себе, почему же он чувствует вину, Горохов не мог. И потому это странное, инородное чувство быстро сменилось другим, привычным. Оно сменилось яростью. Холодной, расчётливой. Такой, с которой бьют врагов. Бьют душманов.
Горохов выдохнул. Потом вошёл в землянку и сразу почувствовал ещё кое-что привычное — запах. Запах своих. Запах пота, портянок, оружейной смазки и табака — всё вместе, замешанное на сырости земляных стен и копоти лампы. Родной запах. Здесь он был хозяином. Здесь всё было по его правилам.
Он закрыл за собой дверь, привалился спиной к косяку. Обвёл взглядом отделение.
Фокс сидел на нарах, прислонившись спиной к стене. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё. Лицо его было каменное, только изредка желваки ходили под скулами.
Рядом, чуть поодаль, устроился Громила. Здоровяк сгорбился, будто на плечи мешок с песком положили. Смотрел в пол. Рука его висела на перевязи, но он её не берёг — она просто лежала как есть, тяжело, неловко. Так, будто ему было плевать на свою рану.
Штык и Кочубей сидели за столом. Штык — коренастый, с грубым лицом и короткими пальцами, похожими на обрубки. Кочубей — молчаливый, узкоглазый, с вечно прищуренным взглядом. В углу, на ящике из-под патронов, пристроились ещё двое — Клещ, мелкий, шустрый, с бегающими глазками, и Мулла, круглолицый, с редкой бородёнкой, которую он отращивал уже полгода, и все над ним смеялись. Седьмой из них — Пихта, длинный, тощий, вечно молчащий, сидел на нарах в глубине, поджав ноги, и делал вид, что чистит автомат.
Семь человек. Его отделение. Его семья. Которую этот прапор начал раскалывать.
Горохов молча прошёл к столу, отодвинул Штыка плечом, сел на освободившееся место. Штык не обиделся — привык. Пододвинулся ближе к Кочубею.
Тишина висела в землянке густая, как смола. Только лампа потрескивала да где-то за стенами всё ещё гудел вдали генератор.
Горохов достал папиросу. Прикурил от спички — наклонился, затянулся. Выдохнул дым в потолок.
— Ну? — сказал он. — Чего молчим?
— Я спросить хотел, Битый, — спросил было Мулла, назвав Горохова его позывным, который, как правило, осмеливались использовать только в первом стрелковом, — а как быть с местом Тихого? Мы тут с мужиками подумали, пускай его койка за ним останется, а? Ну, мужики?
Остальные, кроме Фокса и Громилы, заговорили, закивали, мол, они за. Нужно о молодом в их отделении какую-то память оставить.
Горохов не ответил. Он лишь смотрел в стену перед собой, и, казалось бы, даже не слышал своих людей.
— Значит, так, — заговорил он вместо ответа. Заговорил негромко, но строго, по-командирски. — Вы двое, — кивнул на Фокса и Громилу, — пошли за прапором без моего приказа. Вы знали, что я не велел с ним якшаться. Знали — и пошли. Тихий погиб. И вы в этом виноваты не меньше, чем сам Селихов.
Все гороховцы тут же затихли. Штык и Кочубей изумлённо переглянулись.
Фокс как-то странно дёрнулся. Поднял голову.
— Димон, — голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Если бы не Селихов, мы бы там все легли. И я, и Тихий, и Громила. Он меня из-под камней вытащил. Под пули лез, чтоб мы на той дороге не остались. А ты…
— А я, — перебил Горохов, и голос его стал тихим, вкрадчивым, — а я тут порядок держу, который вы решили поломать. Забыли, кто вас учил? Кто из вас людей делал?