Он подошёл к Фоксу.
— За неподчинение, — сказал он негромко.
Первый удар. Шланг описал дугу и со свистом врезался в спину. Фокс всхлипнул, вцепился пальцами в стену, но смолчал.
Горохов отступил от снайпера. Прицелился к Громиле.
— За Тихого, — второй удар. — За то, что забыл, кто тебя учил.
Горохов бил коротко, резко, с оттяжкой. Каждый удар отдавался в руке, в плече, в самом нутре. Он чувствовал, как под шлангом вздрагивает человеческое тело, слышал, как сдавленно они дышат, ожидая удара. Внутри у Горохова что-то поднималось — не злость даже, а тёмное, липкое, давнее. То, что сидело в нём ещё с той поры, когда он сам стоял на коленях перед такими же, как он сейчас.
«Не жалей, — приказал он себе. — Они должны понять. Должны запомнить».
Он остановился. Отбросил шланг в угол так, словно бы тот превратился в огромную, омерзительную змею.
— Всё, — сказал он. — Встали оба.
Фокс не сразу смог подняться. Оперся рукой о стену, попытался встать — ноги не слушались. Клещ дёрнулся было помочь, но Горохов остановил его взглядом. Фокс поднялся сам. Медленно, тяжело, опираясь на стену. Лицо его было белым, на лбу выступила испарина. Он стоял, покачиваясь, и смотрел в пол.
Громила поднялся легче — здоровый мужик, организм хорошо держал удары. Но и он дышал тяжело, и в глазах его было что-то такое… не то чтобы страх, нет. Вина. Вина за то, что увидел в Селихове нечто такое, чего видеть не должен был. Увидел в нём командира.
— Чтоб я больше не слышал про этого прапора, — сказал Горохов, обводя взглядом отделение. — Он нам не товарищ. Он чужой. И если кто-то из вас ещё раз пойдёт с ним… — он не договорил. Кивнул на шланг в углу. — В следующий раз бить буду дольше.
В душной землянке стояла тишина. Слышно было только дыхание Фокса и Громилы.
И вдруг Фокс поднял голову. Посмотрел прямо на Горохова. Взгляд его был пустым, тяжёлым, как свинец. И в этой пустоте Горохов увидел то, чего не ожидал, — спокойствие. Странное, ледяное спокойствие человека, который всё для себя решил.
— Ты не прав, Димон, — сказал Фокс тихо, но отчётливо. — Селихов не враг. И своих он защищает, а не бьёт. За меня он жизнь готов был отдать. Там, на тропе.
Горохов замер.
— Тебе мало, Фокс? — спросил он, чувствуя, как внутри всё закипает. — Плохо я тебе объяснил? Да?
— Он не враг, Дима, — покачал головой Фокс. — Не враг нам.
— Не враг, значит, — Горохов медленно пошёл на Фокса, на ходу взял из-под ног табурет. — Помереть он был за тебя готов, так?
Фокс смотрел на Горохова без страха. Выпрямился, приподнял подбородок.
— Очнись, Дима, — сказал он спокойно, тихо. — Очнись. Посмотри на себя…
— Закрой пасть…
— Димон… Ну ты чего? — спросил Штык. — Дима…
— Дима, да кончай. Хватит уже, — несмело отозвался Мулла.
— И ты, поди, за него теперь помереть готов? — зашипел Горохов, не слушая своих людей. — Готов или нет? Отвечай!
— А что… — Фокс сглотнул, опустив взгляд. — А что, если и да. Убьёшь меня? Убьёшь меня за это?
Глава 10
Утро на заставе встретило меня привычным набором звуков и запахов. Где-то на КПП перекликались часовой с дежурным. Замкомвзвода Зайцев покрикивал на свободных бойцов на плацу, проводил с ними утреннюю физподготовку. Откуда-то несло соляркой.
Я вышел из каптёрки, застегнул воротник. Солнце уже оторвалось от горизонта и теперь висело над горами. Силы своей оно ещё не набрало и казалось каким-то злым и холодным. Свет резанул по глазам так, что пришлось сощуриться. Воздух ещё не успел раскалиться, всё ещё было прохладно.
Нужно было зайти в столовую, проверить, как там служба идёт. Завтрак скоро. После ночного боя у поваров дел прибавилось: кормить тех, кто не в наряде, приходилось в разные смены. Я пошёл по бровке плаца, чтоб не мешаться Зайцеву и остальным пограничникам.
Под навесом у заглушенного генератора сидели люди. Я заметил их не сразу — тень падала густая, и только сизые струйки дыма выдавали их присутствие. Там, на перевёрнутых ящиках и старых покрышках, устроились бойцы. Те, у кого сегодня был внеочередной выходной после ранений.
Громила сидел на ящике, положив перевязанную руку на колено. Рядом с ним — не гороховские, простые бойцы, Мельник и Сыч, оба легкораненые после боя, но Чеботарёв освободил их от службы как минимум на сегодня. Они курили, переговаривались вполголоса. Чуть поодаль, под навесом, нахохлившись, словно воробей на морозе, сидел Фокс.