— Не расскажет, — буркнул снайпер.
— Думаешь? — неуверенно спросил Громила.
— Знаю. По Селихову сразу видать. Порядочный мужик. Соображает, что если закрутится из-за того, что ночью было, всем херово будет. Это только у Горохова дури хватает нас бить, пока особисты рядом крутятся.
Громила ему не ответил. Зато снова заговорил Фокс:
— Спасибо, — тихо сказал он.
Громила удивлённо уставился на снайпера.
— Это ещё за что?
— За то, что смог Горохова остановить. Если б не ты, он бы меня не шлангом через тряпку по голове отделал, а табуретом. Может быть, и убил бы.
Громила молчал долго. Потом наконец сказал:
— Кажется мне, что мы теперь в первом стрелковом не свои, Тёма. Ой не свои. Не доверяет нам больше Димон.
— Не свои, — ответил Фокс, уставившись куда-то вдаль, на горы. — Но знаешь что я тебе скажу, брат? Свои своих не бьют. Свои своих, наоборот, в обиду не дают.
— Как Селихов? — помедлив немного, сказал Громила.
— Как Селихов, — тихо ответил Фокс.
Землянка фельдшера стояла не слишком далеко от КПП, у площадки, где покоился не загнанный в капонир БТР.
Примерно через час после завтрака я решил зайти к фельдшеру.
Я толкнул кривенькую дверь. В лицо ударил спёртый, нагретый воздух.
Внутри землянки пахло йодом, спиртом и ещё чем-то кислым — то ли лекарства, то ли от земляной сырости.
— … ты мне главное скажи, — бубнил фельдшер Васька, не оборачиваясь, — ты её чувствуешь сейчас или нет? Вот здесь, когда я давлю?
Он сидел ко мне спиной, склонившись над топчаном. На топчане, задрав ногу на ящик из-под патронов, сидел боец. Лица не видно, только затылок стриженый и широкая спина в мокрой от пота майке.
— Да вроде чувствую, — отвечал боец голосом тягучим, с украинским говорком. — А может, она ядовитая была? Може, вкусила, а я и не змитыв?
Васька обернулся на скрип двери. Лицо у него было заспанное, красное от духоты, но взгляд оказался внимательным, собранным. Сержант-фельдшер профессионально окинул меня с ног до головы.
— Товарищ прапорщик, — кивнул он и снова уставился на ногу бойца. — Щас, минуту.
Я прошёл к стене, присел на краешек стола, заваленного ампулами, бинтами, какими-то журналами.
Боец на топчане дёрнулся, хотел встать.
— Сиди, — бросил я.
Он замер, только голову повернул. Было ему лет девятнадцать — двадцать. Глаза у бойца были круглые, испуганные. Это оказался рядовой, может ефрейтор, которого я не знал.
— Так, погодь, Казак, — сказал Васька. — А тут? Тут чувствуешь?
— Чувствую, — мычал Казак.
— Так, — Васька выпрямился, встал. — Колено сгибай.
Казак согнул. Разогнул. Потом снова согнул и замер, глядя на фельдшера с надеждой и ужасом одновременно.
— Ну что тебе сказать, Казак, — Васька снял очки, протёр их о китель, нацепил обратно. — Жить будешь. Полоз он, понимаешь? Не ядовитый. Просто местный, длинный только.
Казак выдохнул. Шумно, как паровоз. Потом до него дошло.
— Так чего ж он ко мне полез⁈ — Глаза его снова округлились. — Я ж сидел, не шевелился! Зачем я ему сдался⁈
— А ты тёплый, — пожал плечами Васька. — Ночь холодная, земля сырая, а у тебя под курткой — плюс тридцать шесть и шесть. Курорт. — Он хмыкнул, полез в ящик стола, достал пузырёк с йодом. — Давай сюда ногу, помажу на всякий случай.
— Слышь, Чума, так може, он того? Все ж… Ядовитый? С чего тебе знать, что то полоз был? Ты ж не видал, — нахмурился Казак.
— Ты на ранку посмотри, — наморщил лоб фельдшер. — Видишь, много зубков?
— Ну!
— А если б ядовитая, было б два!
Казак немного помедлил, но потом послушно вытянул ногу. Васька «Чума» мазнул йодом. Казак даже не дёрнулся, только посмотрел на свою ногу, будто ожидал, что из неё сейчас полезут змеи.
— А если б она… ну, эта… — заикнулся он.
— Говорю ж, если б гюрза, то было б два! Да и ты б уже или того… — Васька сделал выразительную паузу, покосился на меня, сдержал усмешку. — … или орал бы так, что в Кабуле слышно. А ты вон, живой. И нога на месте. Иди, свободен.
Казак спустил ногу с ящика, опустил штанину. Потоптался, всё ещё будто не веря, что всё закончилось. Потом до него дошла вторая часть сказанного.
— В смысле «инкубировал»? — спросил он подозрительно. — Это как?
— А так, — Васька уже рылся в бумагах, делая вид, что занят. — Теперь, если он к тебе привык, может, и завтра приползёт. Ты ему понравился, Казак. Любовь у вас.
— Да на фиг! — Казак аж подскочил. — Чума, ты чего⁈
— Иди-иди, — махнул рукой Васька Чума. — Ничего с тобой не будет.