— Спасибо, Вася, — сказал я и встал. Собрался было уходить.
— Это хорошо, что вы Горохова не боитесь. Его даже офицеры побаиваются. Знают, что в меньшинстве. А вы — нет. Не боитесь совсем.
Я обернулся.
— Это ты к чему?
— К тому, — фельдшер сунул бычок в банку из-под тушёнки, — что на заставе у всего личного состава настроение приопущенное. Они там, за забором, всегда как на иголках. Смерть за каждым камнем ждут. Тут, выходит, что и на заставе полной грудью не подышишь. Гороховские не дают.
Фельдшер отвернулся.
— А начальник наш ничего с этим не делает. Боится. Ну ничего, может, вы чего сделать сможете. Или, может, как начальника сменят, так дело лучше пойдёт.
— Что значит, сменят? — спросил я, вопросительно глянув на Чумакова.
Глава 11
Я вышел из землянки фельдшера и остановился на пороге, щурясь от солнца.
Мда… Слухи про Чеботарёва расползались по заставе быстро. Чума сказал, что по заставе шепчутся: особисты угрожают начзаставы снятием с должности. Хотят сделать его крайним за потерю Стоуна. За ночной бой. За Тихого.
Я вобрал в грудь побольше утреннего, еще пока прохладного воздуха. Потом пошёл через плац. Ноги несли сами, а я думал. Думал о том, в какую «веселую» компанию и ситуацию попал в очередной раз.
Особисты — люди умные. Им нужен стрелочник, на которого можно повесить всё и сразу. Повесить, чтобы отчитаться перед начальством: «Вот, мол, командир оказался не на высоте, не справился, мы приняли меры».
А что касается Чеботарёва… Он не плохой человек, нет. Просто не на своём месте. Вернее сказать — не дорос до него. Слишком быстро он оказался в пламени войны. Так быстро, что даже не успел привыкнуть. Сначала не успел, а потом не смог. И сделал то, что велел ему его инстинкт самосохранения — решил не высовываться. Сделался пассивным.
Но армия штука сложная. И суровая. Здесь по шапке получить может не только инициатор. Но и тот, кто не может или не хочет себя защитить. Тот, кто пассивен.
Если подумать, что дедовщина, что уставщина — в сути своей очень похожие явления. Только в первом случае главенствует грубая сила и солдатский обычай, а во втором — устав и закон. А еще — зачастую выше ставки.
Я шёл по свободному от солдат плацу. Солнце уже припекало затылок, шея под воротником взмокла.
Чеботарёв, конечно, не подарок. Мягкий, нерешительный, вечно сомневающийся. Я видел таких. Они до последнего тянут, а когда приходит время принимать решение — ломаются. Но если его сейчас снимут, кого пришлют?
На ум сразу пришла занятная история из прошлого. Летом, перед последним классом школы, мой брат Саня загулял с девчонкой — городской, откуда-то из Ленинграда. Приехала она к сестре в нашу станицу на лето.
Любовь у них тогда была, хоть стой, хоть падай. Ну и что думаете? Под конец каникул, когда ей нужно было уезжать, притащил Сашка ее домой, к родителям. Ну и объявил всем, что следующим летом, перед армией, женится на этой девчонке.
Папка тогда только хмыкнул. А у мамани лицо побелело так, что сделалось, как мука.
Сашка-то девчушку эту от них все лето скрывал. Только я знал, с кем он гуляет.
А девчонка нам, деревенским пацанам, казалась каким-то инопланетянином: высокая, худенькая, широкие джинсы-варенки на бедрах болтаются. Волосы обесцвечены химией. На плечах — джинсовая жилеточка с нашивками AC/DC, Pink Floyd и USSR. На тоненьких запястьях самодельные фенечки.
И держалась она иначе. Не как наши, станичные девчонки: скромные, с особенной деревенской статью. С самого детства, казалось, готовые к тяжелой станичной жизни.
Эту девчонку звали Лерой, и она была другой. Казалась легкой и даже легкомысленной. Открытой.
Тогда именно эта ее инаковость и привлекла Сашку. Пусть он сам того не понимал.
Когда Сашка Леру увел, маманя принялась причитать, мол, Сашка хочет в хату городскую сумасшедшую привести. А папка ее успокаивал, мол, да детишки они еще. Лерка эта уедет, и забудет его. «А если даже и нет, — сказал он тогда, — то радуйся, что у этой хоть руки-ноги на месте. А следующая, вообще может хуже быть».
Вот и со следующим начальником заставы так же. Не поймешь, чего от него ожидать. Может быть и хуже.
К полудню я направился к землянке КП. Дверь была прикрыта неплотно — видно, что кто-то заходил последним и не прижал как следует. Изнутри доносились голоса.
Я замер. Нет, я не хотел подслушивать. Просто шаг замедлился сам собой, когда я услышал интонации. Один голос — срывающийся, усталый, почти отчаявшийся. Второй — глухой, сдержанный, но твёрдый.