Это были Чеботарёв и Зайцев.
— … всё, Иван. Я решил. Пишу рапорт, — голос Чеботарёва звучал так, будто у него вырвали что-то важное из груди. — Хватит с меня.
— Семён, не дури, — это был Зайцев. Он говорил спокойно, рассудительно, но с металлом в голосе. — Ты сейчас рапорт напишешь — и что? Думаешь, легче станет?
— Легче не легче, — Чеботарёв хмыкнул горько, безрадостно. — Этот майор мне прямо сказал: «Вы, товарищ старший лейтенант, либо берёте ответственность на себя и пишете объяснительную, либо мы помогаем вам освободить место для более решительного командира». Ты понимаешь? Он меня в угол загоняет.
— Ты не видишь, что ли? — голос Зайцева стал жёстче. — Он тебя пугает. Языка упустили, а теперь им нужен виноватый. Если ты сейчас рапорт напишешь, ты сам себя виноватым назначишь. И с концами.
— А я не виноват⁈ — Чеботарёв сорвался почти на крик. Я услышал, как что-то стукнуло о стол. — Я командир! Я принял решение ехать! Я не послушал Селихова! А он, умный мужик! Предлагал ждать БТР в кишлаке! Я… я…
— Ты принял решение в условиях неполной информации, — перебил Зайцев. — Мы все его приняли. И потеряли Тихого. И упустили Стоуна. Но если ты сейчас сломаешься, ты подставишь не только себя. Ты подставишь всех, кто был с тобой в том бою. Особисты начнут копать под каждого, кого сочтут подозрительным. А, сам знаешь, эти вечно всех подозревают. Служба у них такая.
Чеботарёв молчал. Я слышал только его дыхание — тяжёлое, с хрипом, будто он пробежал километр по жаре.
— Я ничего не хочу, Ваня, — сказал он наконец. Голос его стал тихим, почти безжизненным. — Я хочу, чтобы это всё кончилось. Я не гожусь для этой службы. Я всегда это знал. Мне бы в штабе бумажки перебирать, а не людьми командовать… Б-боюсь я… Понимаешь?
— Бояться не стыдно, Сеня, — Зайцев вздохнул. Я представил, как он сидит там, у стены, сцепив пальцы, и смотрит на Чеботарёва своими усталыми, но всё ещё твёрдыми глазами. — Стыдно — трусить. А ты не трусил. Ты в тот раз под пули полез вместе со всеми. Ты не спрятался за их спины. Это уже дорогого стоит… Не губи себя.
Я постоял ещё секунду. Потом подошёл к двери и стукнул три раза. Отрывисто, громко.
Внутри все мгновенно стихло. Немного погодя прозвучал как бы запоздалый голос Чеботарёва:
— Да… войдите!
Я толкнул дверь, пригнул голову в низком проёме и вошёл.
В землянке было душно. Пахло табаком, бумагой и человеческим потом.
Чеботарёв стоял у стола, опершись на него руками. Лицо его сделалось красным, на лбу выступила испарина. Китель начзаставы был расстегнут. Фуражк валялась на столе. Он смотрел на меня так, будто я застал его за чем-то постыдным.
Зайцев сидел у стены на табурете. На его усталом лице красовались большие мешки под глазами. Но взгляд все равно оставался спокойным. Он перевёл его с Чеботарёва на меня и обратно. Ничего не сказал.
Я взял под козырек.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? Журнал учёта ГСМ за прошлую неделю на подпись.
Чеботарёв смотрел на меня несколько секунд, потом перевёл взгляд на журнал, который я положил перед ним. Рука его, когда он взял ручку, заметно дрожала. Расписался он криво, почти не глядя. Закрыл журнал, отодвинул ко мне.
— Всё?
Я забрал журнал, но не ушёл. Стоял, смотрел на него в упор.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос не по службе, — проговорил я спокойно.
Чеботарёв поднял глаза. В них была настороженность и усталость. Такая глубокая, что дна не видно.
— Разрешаю, — нехотя ответил он.
— Значит, правда, что особисты жмут вас к стенке? Хотят крайним сделать.
Чеботарёв отвёл взгляд. Молчал долго, очень долго.
— Семён, — тихо сказал Зайцев. — Он имеет право знать. Он там был.
Чеботарёв выдохнул. Шумно, как после бега. Но ничего не сказал.
— Ты ж знаешь, на заставах всегда слухи быстро расходятся, — едва заметно улыбнувшись, добавил замбой.
— Да, Селихов, — решился наконец Чеботарёв. — Жмут. Майор этот… он ясно дал понять: либо я беру ответственность на себя, либо, если буду упираться, они «помогают» мне освободить место. И я… я уже решил. Напишу рапорт о переводе. Сам. Так хоть не со скандалом.
Я посмотрел на начзаставы. На этого сгорбленного, раздавленного человека, в котором, казалось, не осталось ничего от командира.
— Дело ваше, товарищ старший лейтенант, — сказал я спокойно. — Писать или не писать — решать вам.
Он дёрнулся, будто я ударил его. В глазах мелькнуло что-то — обида? злость? — но тут же погасло.