— Селихов? — обернулся Зайцев, созерцавший до этого, как бойцы проходят полосу препятствий. — Чего ты?
— Учет боеприпасов, — проговорил я, протягивая ему журнал. — Распишитесь.
С момента отъезда особистов прошло два дня.
Сегодня утром свободные от нарядов пограничники тренировались на занятиях по физподготовке.
Кустарная наспех изготовленная полоса находилась за пределами заставы, неподалеку от стрельбища.
Были здесь низкие барьеры из жердей, казавшиеся хлипкими, но державшиеся довольно крепко. Был ров, представлявший из себя старый капонир, вырытый тут еще до организации заставы. Кое-где его присыпали, кое-где просто обновили, чтобы он мог служить препятствием. Ров был глубокий, метра полтора. Перепрыгнуть можно только с разбегу, да и то если постараешься. А если нет — будешь выбираться, матерясь и обдирая руки.
Потом — протянули колючку. Проволока была видавшая виды, старая, ржавая, но шипы всё ещё цепляли форму, если не пригибаться вплотную к земле. Ползти под ней нужно было метров десять, локтями и коленями утрамбовывая пыль.
И финиш — круг, известкой очерченный. Там ждал «условный противник». На деле — один из бойцов какого-нибудь отделения. Задача: вступить в рукопашную и свалить любым способом. Просто, как валенок. Противники после одного-двух забегов менялись, и случалось с ними по всякому. Бывало, условный враг почти не сопротивлялся — лишь бы скорее завалили, бывало, упирался, хотел посоперничать.
Зайцев сегодня объявил соревнование между отделениями. Лучшее среднее время — дополнительный паёк.
Из восьми солдат, состоявших в двух отделениях: первом и втором стрелковых, поделившихся на команды соответствующим образом, обрадовались духу соревнования только первые. Гороховцы принялись подначивать парней из второго, шутить, покрикивать на них. Те же, в свою очередь, отмалчивались, опасливо поглядывая на ухмылявшегося Горохова. Тем не менее Зайцев быстро прикрыл этот балаган.
Правила замбой придумал такие: противники в кругу меняются после каждого забега. Если бежит боец из первого отделения — в кругу стоит боец из второго. И наоборот.
— Чтобы честно было, — пояснял он бойцам, — чтобы командный дух работал!
На брёвнах, в тени от кривенького деревца, сидели Фокс и Громила. Раненые, в бинтах, но пришли посмотреть. Фокс курил, щурился на солнце. Громила молчал, только переводил взгляд вслед бегущим солдатам.
Первое отделение — гороховцы — проходило полосу быстро, четко, без лишних движений.
Мы наблюдали, как пошел Горохов — перемахнул барьеры как заправский легкоатлет, ров перепрыгнул играючи, под колючку просочился змеёй, и в кругу, где стоял боец из второго отделения, свалил его одним движением. Коротко, жёстко, без затей.
— Не бедокурят? — спросил я, принимая журнал от замбоя.
— Нет, — цокнул Зайцев языком, потом щелкнул секундомером. Громко объявил время Горохова.
Первое стрелковое возликовало. Результат оказался ого-го. Да только я заметил, что ни Фокс, ни Громила, сидевшие на бревнах, особого восторга результату своего командира не выразили.
— Второе отделение! — объявил замбой. — Следующий, на старт! Первое — один в кольцо! Быстро-быстро!
В кольцо хотел было пойти боец с позывным Пихта, но Горохов, уже стоявший на финише, остановил его жестом. Сам остался в кругу.
Зайцев вздохнул.
— Зараза, — выругался он. — Ну щас пойдет.
— Трусить начнут, — догадался я.
— Ага. Второе и так без особого энтузиазма работает. А теперь еще и Горохов вылез покрасоваться.
— Ну убери его, — пожал я плечами.
Зайцев задумался. Помедлил немного.
— Да черт с ним. Пускай стоит, — ответил он наконец.
Очередь дошла до молодого. Того самого Казака — из новых, который с полозом задружил. Парень был необстрелянный, это по глазам видно. Когда он вышел на старт, то весь подобрался, сжался, будто перед прыжком в ледяную воду.
Зайцев свистнул, щелкнул секундомером.
Казак рванул.
Барьеры он прошёл неплохо — ноги длинные, прыгучие. Ров перемахнул чисто, даже не запнулся. Под колючку лёг, пополз. Тут у него получилось помедленнее. Локтями работал натужно, пыль глотал, но лез. Выбрался, вскочил и побежал к кругу.
А там, в кругу, стоял Горохов.
Казак на долю секунды замер. Стушевался, увидев перед собой здорового детину Горохова. И все же Казак собрал волю в кулак и ускорился.
Он влетел в круг и попытался схватить Горохова за грудки. Движение вышло вялое, неуверенное, будто он не свалить старшего сержанта хотел, а обняться с ним.