Я ждал на старте. Ветерок пробежал по спине, принёс запах солярки откуда-то со стороны заставы.
Зайцев поднял руку со свистком.
— На старт!
Я встал на линию. Ноги сами нащупали упор. Глаза — на полосу. Барьеры из жердей, ров, колючка, и там, в кругу, Горохов. Всё вместе, метров пятьдесят, не больше.
Свисток резанул по ушам.
Я рванул сразу, с места в карьер. Первый барьер — перемахнул играючи, даже не сбавляя шага. Второй — ногу повыше, корпусом довернул. Жерди подо мной даже не скрипнули. Ноги работали сами, руки помогали держать равновесие.
Ко рву я подлетел на разбеге. Краем глаза успел заметить, как Зайцев опустил секундомер, уставившись на меня. Оттолкнулся, перелетел капонир, даже края не задел.
Приземлился, сразу упал на локти, полез под колючку. Проволока была старая, ржавая, шипы цепляют форму, если не вжаться в землю. Я вжался. Полз, работая локтями и коленями, пыль летела в лицо, забивалась в рот, хрустела на зубах. Эти десять метров я будто бы даже не заметил. Сконцентрировался на стуке собственного сердца, своем ровном дыхании и том, чтобы прижаться как можно ниже к земле, чтоб не задеть низкую проволоку.
После проволоки я подскочил и побежал. Тут же заработал ногами, чтобы не терять времени. До круга оставалось метров пятнадцать. Горохов ждал там, в центре, уже весь сжался: руки опустил, ноги чуть согнул в коленях. Глаза его злые, колючие сверлили меня так, будто он хотел сжечь меня ещё на подходе к финишу.
Когда я влетел в круг, Горохов не стал ждать, пока я остановлюсь. Бросился на меня сразу, как только я пересёк черту. Он хотел задавить массой, сгрести меня в охапку и взять, да и повалить на землю. Простой расчёт: сила на силу.
Но я среагировал быстрее: шагнул в сторону. Чуть-чуть, на полшага. И бедро подставил.
Он налетел на меня, потерял опору. Я довернул корпус, рванул его на себя, используя его же инерцию. Бросок через бедро получился чистый, как на тренировках в учебке. Горохов тяжко, гулко шлёпнулся на землю. Аж пыль из-под него облаком встала. Но, сука такая, и он успел меня немного подловить: схватил за одежду, повлёк за собой так, что пришлось опуститься, чтобы не потерять равновесия.
Я оказался сверху. Тут же коленом прижал его корпус, левой рукой перехватил его кисть, вцепившуюся мне в штанину. Пальцы его были скользкими от пота, но я зажал кисть Горохова крепко. Руками вцепился ему в кисть, нащупал первый попавшийся палец старшего сержанта. Потом резко, коротко, с хрустом — вывернул безымянный палец в сторону, куда гнуть не положено.
Горохов взвыл. Не закричал — именно взвыл, по-звериному. В глазах его на секунду мелькнул настоящий, детский шок. Он просто не ожидал этого. Совсем не ожидал.
— Ты че творишь, прапор⁈ — выдохнул он, всё ещё не совсем понимая, что произошло.
А потом здоровой рукой рванул меня за майку на животе. Пальцы его, толстые, сильные, вцепились крепко. Я почувствовал, как что-то затрещало, а потом подмышкой стало очень просторно. Но обращать внимания на такую мелочь времени просто не было. Тогда я, всё ещё не выпуская его травмированную руку, просто сжал кисть посильнее.
Горохов заорал. Рука, вцепившаяся в майку, тут же ослабла. Он отпустил меня, но тут же вцепился в руки. Дёрнулся, пытаясь высвободить кисть, но я держал мёртвой хваткой.
— Тихо… — сквозь зубы процедил я. — Тихо, родной.
Горохов несколько мгновений ещё дёргался подо мной, потом, наконец, затих. Его грудь над моим коленом высоко вздымалась при каждом вдохе.
— Веди себя хорошо. Не то сломаю указательный, — прошипел я. — Стрелять сможешь только сигареты у бойцов. Понял?
Горохов уставился на меня волком. С настоящей, прямо-таки безумной яростью в глазах. Но потом он всё-таки затих, борясь с собственным дыханием.
Я отпустил его руку: буквально кинул ему её, как подачку.
— Ты че… сука… творишь, прапор? — задыхаясь, проговорил он, нянча собственную руку. Безымянный палец неестественно торчал в сторону. И уже начинал мерзковато синеть.
Я наклонился чуть ниже к старшему сержанту. Голос мой сделался тихим, ледяным:
— Считай, что применяю телесные наказания, товарищ старший сержант, — сказал я холодно. — Ты ведь у нас такое любишь, да?
Он молчал. Только дышал тяжело, с хрипом, и смотрел на меня снизу вверх. Взгляд его после моих слов вдруг изменился. В глазах смешались боль, злоба и… растерянность? Не знал он, что делать. Впервые, наверное, не знал.