— Димон совсем с катушек съехал после того случая. Ходит сам не свой. Злой, как чёрт.
— А ты думал? — отозвался Штык. — Его этот прапор при всех, как щенка, уделал. Он такого не прощает.
— Не прощает — это ладно, — Кочубей говорил тише и как-то осторожнее, заговорщически крутил головой, словно опасался, что его услышит кто не надо. — Главное, чтоб глупостей не натворил. Как с Пожидаевым тогда.
Я не шевелился. Едва дышал, весь превратившись в слух. Зато перепуганный Щепка неловко двинулся. Я заставил его застыть, тронув за плечо.
Пихта насторожился, повернулся к Кочубею.
— Ты чего? Пожидаев сам упал. Следствие это доказало.
— Следствие доказало — упал, — Штык говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — А кто видел? Фокс и Горохов. Фокс молчит, Горохов тем более. Дело тёмное. Но базара нет — лучше такие вещи не обсуждать. Себе дороже.
Он затянулся. Потом щёлкнул бычком на тропу.
— Ай, — сказал Штык при этом, — всё равно — говно этот Пожидаев был. Не жалко. Да и нового прапора, если честно, тоже не особо.
— Селихов — не Пожидаев, — возразил Кочубей. — Этот парень мурый. Видал, как он Димку?
— Видал, ну и что? — зыркнул на него Штык.
— А то… — сказал Кочубей и осёкся. — То, что боюсь, как бы Дима чего не выкинул. Чего дурного…
Эти слова повисли в воздухе. Никто ничего не ответил Кочубею.
Ещё чуть-чуть погодя Штык поднялся, отряхнул брюки от пыли.
— Ладно, пошли. Перекур кончился. А то командир хватится — ещё хуже будет.
Они ушли так же спокойно, как и появились. Только пыль над тропой, стоявшая ещё какое-то время, принялась оседать на камни.
Я сидел не двигаясь. Думал. Рядом зашевелился Щепка — я слышал его дыхание, частое, поверхностное. Он понял, что стал свидетелем того, что лучше бы не слышать.
Минут через пять из кустов внизу выбрался Корявый.
Он был счастлив. Прямо светился весь. В руке, за шкирку, он держал упирающегося, злого енота. Животное шипело, дёргалось, пыталось достать его когтями, но Корявый держал его крепко, на вытянутой руке.
Я поднялся.
Корявый увидел меня почти сразу. Увидел и Щепку, вылезающего следом. Лицо Корявого вытянулось, челюсть отвисла. Енот, почувствовав свободу, дёрнулся сильнее. Корявый чертыхнулся, отскочил, когда енот выскользнул и стрелой метнулся в кусты. Только его и видели.
Корявый стоял, уставившись на меня округлившимися от ужаса глазами. Губы его шевелились, но звука не было.
— Ефрейтор Самойлов, ко мне, — приказал я.
Корявый виновато и оттого торопливо принялся подниматься по тропе к нам с Щепкой. Он дышал глубоко, щурился от солнца, показывая кривоватые зубы, из-за которых и получил такой позывной.
— Т-товарищ прапорщик… — выдавил он, когда приблизился и вытянулся по струнке. — Я это… разведку вёл…
— За самовольное оставление поста — губа, — сказал я. — За то, что оружие бросил, — трибунал. Но я сегодня добрый. Получаете оба по три наряда вне очереди. Корявый — ещё два за енота. Но если такое повторится — разговор у меня с вами будет короткий. Нахлобучу по всей строгости. Вопросы?
— Никак нет! — рявкнули они хором, а Корявый даже скуксился под моим суровым взглядом.
— Вернуться на позиции, — приказал я. — Службу нести как надо. На обратном пути зайду, проверю.
— Есть!
— Есть, товарищ прапорщик.
Я ещё пару мгновений посмотрел на вытянувшихся передо мной бойцов.
— Ну чего встали? Бегом марш!
Те тут же сорвались с места и побежали вверх по склону, к своему посту.
А я просто проводил их взглядом. Потом развернулся и пошёл.
Пошёл вниз по тропе, к следующему посту.
«Ну что ж, — подумал я, — в общем и целом Горохов ведёт себя ровно так, как я и предполагал. Что ж. Остался последний рывок. Вот и пойму — стоит ли тратить на него время или же он всё-таки человек пропащий».
— Да и к Фоксу у меня теперь есть пара вопросов, — тихо прошептал я, размышляя вслух.
Ночь того же дня
Наперекор тому, что сказал Мэддокс, пещеры они не покинули. Лишь днём майор уводил своих людей куда-то, непременно оставляя со Стоуном одного-двух человек конвоя.
С одним из них Уильям даже нашёл общий язык. Чернокожий капрал из морской пехоты по имени Леонард Линкольн оказался хорошим малым. Разговорчивым и с чувством юмора у него… по крайней мере было.
А ещё Стоун заметил, что капрал говорит с ним свободно, называет своё имя и почти ничего не утаивает, по крайней мере из того, что ему самому было известно. В общем, общается с ним как со смертником. Такой расклад Стоуну, конечно же, не понравился.