Но и сидеть сложа руки не мог. Бездействие заставляло вновь болеть старую, оставшуюся в душе еще с прошлой жизни рану. Рану, появившуюся, когда Саша погиб на той заставе, будучи пограничником.
Временами я чувствовал, как в нутре, словно червяк в сердцевине яблока, шевелится неприятное чувство вины: а что, если, что бы я ни сделал, моему брату суждено погибнуть и в этой жизни? Что, если, поменявшись с ним местами, я лишь отсрочил этот момент? А может быть… и своими собственными действиями как-то изменил эту действительность таким образом, что пришел к тому, к чему пришел.
И все же воля и холодный рассудок помогали мне держать эти чувства в узде. Держать и делать хотя бы то, что я мог сейчас.
Сегодня солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Я вышел из каптёрки и направился к оружейке.
История с енотом, которую я рассказал офицерам, всколыхнула начсостав. Зайцев посмеялся и сказал, что я сделал всё правильно.
— Эти двое, хоть и с придурью, — говорил он, утирая слёзы, — но бойцы хорошие. В нашей ситуации жалко было бы терять таких.
— Это повезло, — отвечал ему замполит Коршунов, косясь на меня недобрым глазом, — что обошлось без происшествий? А если бы прорыв? Если б враг, а пост пустой?
— Ты, друг, не бухти, — отвечал ему Зайцев, — сам знаешь, что душманы так близко к нам не суются. Всех, кого мы брали или уничтожили, — всё не тут, а в горах ходили.
— Чем чёрт не шутит, — угрюмо отвечал Коршунов.
И только Чеботарёву, казалось, было плевать на происшествие. Начзаставы уже давно ходил задумчивый и молчаливый. А разговаривать хоть с кем-то о своём состоянии отказывался. Всё отнекивался глупыми оправданиями. А когда пару дней назад я попросил его на разговор, тот уклонился. Сказал — занят.
В общем, с ним была беда.
Я подошёл к землянке, где у нас была оружейка.
Там на брёвнах сидели несколько бойцов. Чистили оружие после стрельб, травили байки. Кто-то смеялся, кто-то курил. Увидели меня, притихли, но я махнул рукой: сидите, мол, не мешайтесь.
Присев на край бревна, я снял часы, принялся делать вид, что подвожу их. На самом деле ждал.
Фокс появился через несколько минут. Вышел из-за хозземлянки с пустым ведром. Его, всё еще отходящего от ранения, в наряды не пускали. Потому снайпер помогал в столовой или по заставскому хозяйству. Шёл он не спеша, но, увидев меня, чуть сбавил шаг. Будто бы замялся.
— Тём, — окликнул я его. — Присядь на минуту.
Он замер. Потом подошёл, сел рядом, но на самый краешек, будто готовый в любой момент сорваться. Ведро поставил между ног, положил руки на колени. Пальцы его левой руки чуть подрагивали — то ли последствия ранения, то ли от нервов.
— Чего хотели, товарищ прапорщик? — спросил он, глядя куда-то в сторону стрельбища.
— Как рука? — я надел часы на руку, не глядя на него. — Отходит?
Фокс хмыкнул неловко.
— Отходит. Сегодня утром даже в стрельбах участвовал. С автоматом потянет, с плеткой пожиже будет. Рука дрожит, а после выстрела в руку болью отдаёт.
Он казался напряжённым. Посматривал на меня с лёгкой недоверчивостью и недоумением. Молодец, чувствует, что я позвал его не про рану поинтересоваться. Работает у бойца чуйка. Всё же не зря снайпером поставили.
— До свадьбы заживёт, — сказал я, уставившись на небо и прищурившись.
— Да уж должно, — робко улыбнулся он.
— А ты, Тём, я смотрю, давно тут? — спросил я, повременив и как бы невзначай. — Ещё при Пожидаеве начинал?
Фокс дёрнулся. Чуть заметно, но я уловил. Пальцы его чуть сжали колено.
— При нём, — ответил он нехотя. — Он тут давно сидел. Служил ещё в сводном. Ещё когда здесь не было никакой заставы, а только чистое поле. А меня сюда десять месяцев назад перевели.
— Расскажи, что за человек был, — я поправил фуражку, посмотрел на него. — А то в бумагах сухо всё. Родился, служил, погиб при исполнении. А какой он был — ни слова.
Фокс молчал долго. Смотрел куда-то в землю, на рыжую пыль, на свои сапоги. Потом заговорил — тихо, неохотно, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами.
— Ну… службист был. Всё по инструкции. Каждую гильзу учитывал. Каждый паёк считал. Это правильно, наверное… Но мелочный. — Он поднял голову, посмотрел на меня мельком и снова уставился в землю. — Любил указывать, где кому стоять. Чтоб всё по дисциплине. Только сам он этой дисциплины не сильно-то придерживался. И бойцы это видали.
Он немного помолчал, случайно пнул ведро, когда сдвинул ногу. Потом поправил его.