— Ты уверен, Саня? — спросил он, глядя куда-то в сторону гор. — Совсем уверен?
— Уверен, товарищ лейтенант.
Он выпустил дым, проводил струйку взглядом:
— Он прав, Чеботарёв-то. Горохов тебя на дух не переносит. А в горах всякое бывает. Ты ж понимаешь. Если он решит… ну, сам знаешь. Спишут на душманов, и концы в воду. Не боишься? Ведь не дело, когда бойцы командиру не доверяют. А гороховцы…
Зайцев обернулся, глянул на Громилу и Фокса, которые ещё с несколькими бойцами кололи дрова на баню, у склада, на другом конце заставы.
— Гороховцы нам не доверяют. По крайней мере, большая часть их отделения.
Я посмотрел на горы, на серые, выжженные солнцем склоны, где, может быть, всё ещё сидят те сукины дети, что взяли Сашку.
— Доверие нужно заслужить, — начал я. — Особенно если ты боевой офицер. Горохов заслужил их доверие своей жестокой честностью. А чем заслужим мы? А, Вадим?
Зайцев молчал долго. Курил, смотрел на горы. Потом выкинул окурок, придавил сапогом.
— Ладно, — сказал он. — Я с тобой. Пошли, Чеботарёва вместе додавим.
Мы вернулись в КП.
Чеботарёв сидел всё так же, уставившись в стол, что-то писал. Коршунов крутил карандаш, поглядывал то на него, то на дверь.
Зайцев подошёл к столу вплотную.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал он жёстко, по-командирски. — Я с группой пойду. Лично. Пригляжу за всем. Селихов дело говорит: если там те сукины дети, с которыми вы встретились на дороге, нужно подготовиться получше. А Горохов со своими — они лучшие. Они нам нужны. Я за них отвечаю.
Чеботарёв поднял голову, перевёл взгляд с Зайцева на меня, потом обратно. Пальцы его на столешнице сжались в кулаки.
— Вы оба с ума сошли? — спросил он сдавленно. — Горохов — это… это…
— Это лучший командир отделения на заставе, — перебил Зайцев. — И ты это знаешь. А личные счёты — дело десятое. Селихов мужик тёртый, не пропадёт. Если что — мы вместе.
Он сделал паузу, давая Чеботарёву переварить всё услышанное.
— Разрешите выполнять? — спросил я с ухмылкой.
В землянке вновь повисла тишина.
Чеботарёв смотрел в стол. Потом наконец поднял глаза.
— Так вот, значит, как, да, Вадик? — прошипел Чеботарёв. — Союзника себе нашёл?
Он кивнул на меня.
— Спелись, значит? Решили вместе меня давить?
— Ты чего несёшь, Сеня? — удивился Зайцев. — Ты тут при чём?
— Да при том! — Чеботарёв с силой кинул ручку в стол.
Та щёлкнула о столешницу, отлетела куда-то в угол.
— Ты давно на меня косишься! Ничтожеством считаешь! Думаешь, я ни на что не способен, да⁈ — Он снова вскочил из-за стола, обвёл нас троих пальцем. — Да вы все так считаете!
Мы молчали. Коршунов несмело подал голос:
— Ради справедливости, — сказал он, подняв руку, словно школьник, — я вообще молчал.
— Захлопни пасть, Гриша! Я к тебе не обращался!
Замполит притих на табурете, даже как-то ссутулился, будто бы сделался ещё меньше, чем был.
— Сеня, ты что такое говоришь? — опешил Зайцев. — Ты ж знаешь, чтобы ни случилось, я всегда тебе помогал чем мог. Всегда был за тебя. Я…
— Тише, Вадим, — тронул я за плечо замбоя.
Тот вздрогнул, обернулся.
— Он не на тебя сердится. А на себя.
С этими словами я заглянул в глаза Чеботарёву. Начальник заставы сглотнул, потом медленно опустился на место, схватился за голову.
— Делайте что хотите, — проговорил он негромко. — Чёрт с вами. Хотите — берите первое, хотите — хоть на ржавой тачке и без штанов в это ущелье езжайте. Мне плевать. А сейчас выматывайтесь оба…
— Сеня, — Зайцев было хотел тронуть его за плечо, даже приблизился.
— Выматывайтесь! — не поднимая головы, крикнул Чеботарёв. Да так, что замполит аж вскочил с табурета.
Замбой глянул на меня. Я медленно покачал головой.
Тогда Зайцев заговорил чётко, по-уставному:
— Есть. Спасибо, товарищ старший лейтенант.
А после мы молча вышли из командной землянки.
— Чего это на него нашло? — спросил Зайцев тихо. — Сеня и раньше решительностью не отличался, а теперь вообще нос повесил. Как девочка себя ведёт.
— Ломается наш начальник заставы, — сказал я негромко. — И либо доломается до конца, либо перерастёт всё это.
— А нам что делать? Просто смотреть?
— Пока что единственное, что мы можем для него сделать, — улыбнулся я Зайцеву, — это «убраться» из его землянки. Пускай перепсихует.
Зайцев вздохнул, достал две папиросы. Одну хотел было предложить мне, но, видимо, вспомнил, что я не курю, положил её за ухо.