Мальчишки смотрели.
Я взялся за ручку затвора. Плавно оттянул. Затвор выскользнул легко, без сопротивления. Винтовка в моих руках стала бесполезной железкой. Просто палка, из которой больше не постреляешь по шурави. Я бросил её на землю.
Я покрутил затвор в руках, показывая им.
— Видите? — сказал я. — Без этого не стреляет.
Они не понимали слов. Просто смотрели. Младший даже слегка раскрыл рот.
Я взялся за боевую личину. Выкрутил — она поддалась с лёгким хрустом. Отсоединил ударник с пружиной. Всё это положил в другой карман.
Достал нож. Через отверстие в личине выбил пружину выбрасывателя. Та звонко цокнула о какой-то камень.
Теперь даже если они каким-то чудом соберут всё обратно — после первого выстрела затвор заклинит намертво. Патрон не выбросит.
Я убрал нож. Посмотрел на мальчишек.
Они смотрели на меня со смесью ужаса, непонимания и изумления. Они ждали смерти — я это видел по их глазам. Определил по тому, как младший зажмурился, когда я достал нож, по тому, как старший сжался, готовясь ожидать того, что я приближусь и зарежу их.
А я просто стоял и смотрел на них в ответ.
Младший вдруг заплакал. Негромко, взахлёб, уткнувшись лицом в колени. Плечи его подрагивали при каждом всхлипе. Старший сглотнул — просто сглотнул.
Я обернулся.
Горохов стоял у окна, опустив автомат. Лицо его было каменным, но глаза… В глазах было что-то странное. Замешательство. Почти такое же, какое отражалось на лицах этих афганских детей. Он смотрел на мальчишек, потом на разобранную винтовку и детали затвора, валявшиеся у моих ног. Потом на меня, и, кажется, не понимал, что происходит.
— Горохов, — сказал я. — Что с ними делать будем?
К моему удивлению, от звука моего голоса он вздрогнул. Посмотрел на меня так, будто я ударил его.
— Ммм? — промычал он ворчливо и одновременно удивлённо.
— Что с пацанами делать будем, говорю?
— Вы командир, — помедлив, ответил он мрачно, — вы и решайте.
— А что бы сделал ты? — сказал я, не сводя с него взгляда.
— А я здесь при чём? — приподнял он свой крупный подбородок.
— Я хочу знать, — сказал я. — Что бы ты сделал, окажись сейчас на моем месте. Это приказ. Докладывай.
Он молчал. Смотрел на меня с подозрением, пытаясь понять, что я затеваю. Я выдержал его взгляд.
Зато он моего — нет. Горохов вдруг отвёл глаза. Посмотрел на детей, на разбросанные детали винтовки. Челюсть его напряглась. Руки, сжимавшие автомат, напротив, чуть заметно расслабились.
— Дурачки они малолетние, — проворчал он наконец. — Сироты, скорее всего. Наслушались от старших баек про шурави. Или подговорил кто. Вот и пошли русских стрелять.
Горохов замолчал. Переглянулся с застывшим у пролома в задней стене Пихтой. Потом добавил:
— Не соображают, что делают. Сопляки, что с них взять?
Он снова посмотрел на детей, потом на меня.
— Пускай выметаются, — наконец проговорил Горохов. — Пока мы не передумали.
— А завтра им другую винтовку дадут, — сказал я. — И они снова по нам стрелять будут. Или заставят мины на тропах разбрасывать. Ты этого хочешь?
Горохов нахмурился сильнее. В глазах его мелькнуло тяжёлое, усталое раздражение.
— Я солдат, — сказал он глухо. — А не убийца. Детей стрелять — на это ума много не надо.
Он замолчал, заглянул мне в глаза. Отрезал:
— Если хочешь — сам стреляй.
Я смотрел на него. Он — на меня.
Потом я хмыкнул. Отвернулся.
Полез в карман. Там у меня лежали галеты и кусок сахара — Зайцев сунул перед выездом, сказал: «В дороге пригодится».
Я достал всё это, положил на землю, метрах в двух от детей.
Мальчишки сидели без движения. Лишь наблюдали. Старший смотрел то на еду, то на меня. Потом снова на еду, и в глазах его было такое же непонимание, как минуту назад.
Тогда Пихта шагнул вперёд.
Он двигался медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю. Опустился на корточки, поднял галеты и сахар, протянул младшему.
Тот вздрогнул, посмотрел на Пихту, на еду, снова на Пихту. Потом взял. Прижал к себе, как самую большую ценность в жизни.
Пихта поднялся, бросил на меня короткий взгляд. В нём мелькнули — то ли благодарность, то ли уважение. Я не стал разбираться.
Горохов молча развернулся и вышел из хижины. Пихта на миг заколебался, но всё же задержался.
— Выходим, — скомандовал я, — возвращаемся к броне.
— Есть, — коротко бросил Пихта, кинул последний взгляд на мальчишек и исчез в проёме.
Я остался один на один с детьми.