Зайцев же распорядился, чтобы на часы первым делом встали парни из экипажа БТР.
— Пусть стрелки чуть отдохнут, — проговорил он тогда, — смена через два часа. Отдыхать будем по графику.
Да, признаться, и пост был маленьким. БТР занимал почти все его внутреннее пространство. Захочешь пройти от края до края — справишься шагов за тридцать.
Кроме того, пост был ветхим. Как объяснил мне Зайцев, его наспех возвел тут сводный отряд Московского еще в восьмидесятом. Постояли тут немного, и пошли дальше. А пост остался.
Представлял он из себя пару наспех выкопанных землянок, несколько укрепленных окопов по периметру и кустарное ограждение, наспех сложенное из уже давно прогнивших досок, какой-то рабицы и кусков неведомо откуда взявшегося шифера.
Мы развели огонь в небольшом углублении, под БТРом. Место здесь было гиблое — сразу видно. Землянки вросли в склон, как старые грибы. У одной крыша завалилась, брёвна торчали, будто рёбра дохлого верблюда. Другая же пока держалась. Пулемётные ячейки, сложенные из камня и пустых ящиков, заросли полынью по пояс. Ветерок шевелил сухую траву, и она шуршала, будто кто-то шептался в темноте.
Я сел чуть поодаль, под колесо БТРа. Положил себе плащ-палатку и устроился на ней.
Достал банку тушёнки, открыл ножом. Ел медленно, слушал.
У костра сидели бойцы. Горохов — чуть в стороне, как всегда. Рядом с ним Клещ устроился на каком-то ящике, ёрзал, крутил головой.
— Место… — Клещ поёжился, хотя от костра шло тепло. — Нехорошее место, мужики. Могильником разит.
Штык, который сидел на корточках, подкидывая в огонь сухие ветки, хмыкнул. Лицо у него в свете пламени казалось вырезанным из какого-то красного камня — грубое, скуластое.
— Э, Клещ, ты давай не ссы. Какой это тебе могильник? Тут наши год назад сидели. Говорят, крепко сидели.
— Сидели, да съехали, — Кочубей отозвался не сразу. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Зря не съехали бы. Места и правда гиблые. Вы тот заброшенный кишлак видали? Зрелище — ничего себе.
Он сидел на камне и смотрел в огонь немигающим взглядом. Руки его, лежащие на коленях, были неподвижны.
Клещ поёжился сильнее, вместе с ящиком пододвинулся ближе к огню.
— А я слышал, от одного местного пастуха… — начал он и запнулся.
— Ну? — Штык усмехнулся, обнажив кривоватые зубы. — Чего слышал?
— Джинны тут водятся, — Клещ оглянулся на темноту и понизил голос. — Не простые, ветряные. Они путников с тропы сбивают, голосами манят. Особенно по ночам. Слышишь зов — не оборачивайся. А то уведут в пропасть, и поминай как звали.
Он говорил и сам пугался. Я видел это по тому, как дёргался его кадык, как пальцы, сжимавшие колени, мелко подрагивали.
Штык захохотал. Громко, раскатисто.
— Джинны! — он утёр слезу. — Ты бы ещё про мертвую невесту рассказал! Тут в одном кишлаке, говорят, девку закопали живьём за то, что с нашим загуляла. Так знаешь, чего местные городят? Вроде она теперь по ночам ходит, плачет, своего жениха ищет. А находит — за собой уводит. Да только знаете, братцы, в чем штука? Они говорят, деваха в любом шурави жениха своего видит. Ну… Кто холостой.
Он подмигнул Клещу, скалясь:
— Смотри, Клещ, как бы она за тобой не пришла! Ты ж у нас, вроде, совсем холостой. Невесты у тебя нету.
— Да иди ты в баню, Штык, — разозлился Клещ, и тем самым вызвал у Штыка новый прилив хохота.
— Смейтесь, смейтесь, — вдруг подал голос Кочубей.
Все обернулись к нему. Он по-прежнему смотрел в огонь. Глаза его, узкие, всегда прищуренные, в свете пламени казались двумя тлеющими угольками.
— А я в прошлом году, когда еще на заставе служил, в дозоре был, — продолжал он всё так же ровно, будто нехотя. — Слышал, как в ущелье кто-то плачет. Тоненько так, по-бабьи. Мы пошли проверить — никого. Только шакалы. А шакалы так не плачут.
Он замолчал. Тишина повисла над костром. Слышно было только, как потрескивают ветки да где-то далеко, на холме, перекликнулись дозорные — коротко, условным.
— Слыхал я про такое, — Штык посерьезнел. — Даже могу сказать, что это было.
— И чего ж? — недоверчиво глянул на него Кочубей.
— Клещ-то был! — рассмеялся Штык. — Ныл, что он бабьим вниманием обделенный!
— Да иди ты в задницу! — разозлился Клещ и даже сделал вид, что собирается запустить в Штыка своей банкой тушёнки.
Штык, смеясь, прикрылся руками. Даже Кочубей ухмыльнулся. Только Пихта всё еще сидел с каменным лицом.