— На-ка, глянь.
Я протянул ему прибор. Клещ неуклюже приладил его к глазам, долго водил прибором, решительно ничего не понимая.
— На десять часов, на палке сидит. Видишь?
Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он вцепился в прицел обеими руками. Когда свист раздался снова, плечи его вдруг обмякли, поникли. Он опустил прибор, и даже в темноте стало видно, как вытянулось его лицо.
— Твою мать… — выдохнул он сипло. — Правда птица, что ли?
— Козодой, — сказал я. — Ночная. Давно уже такой не встречал.
Клещ посмотрел на меня круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Потом снова глянул сквозь прибор, потом опять на меня.
— А я… я думал…
— Ты был бдителен. Это главное.
— Ну… Ничего ж там не было… — удивился Клещ. — Никаких душманов…
— А лучше, чтобы были? — хмыкнул я.
— Ну… Нет…
— Ну вот. — Негромким, спокойным тоном проговорил я. — В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Сегодня ты хорошо постоял на часах. Молодец.
Он сначала не поверил. Уставился на меня с недоумением, будто я говорил на незнакомом языке. Потом на лице его медленно, неловко проступила глуповатая, но довольная улыбка. Он расслабился, выдохнул, и я увидел, как ушло из него всё напряжение последнего часа.
Клещ с улыбкой глянул на Горохова. Старший сержант закатил глаза, и мне показалось, что он борется с новым, очень сильным желанием опять дать Клещу увесистый подзатыльник.
Но Горохов сдержался.
— Спасибо, товарищ прапорщик… — проговорил Клещ сконфуженно.
— Сворачиваемся, — сказал я. — Возвращаемся в лагерь.
Я поднялся. Клещ вскочил первым, обернулся на мгновение и пошёл к лагерю. Я понимал — с души у него свалился камень. Горохов поднялся следом, но я жестом остановил его.
— Подожди, Дима.
Он замер. Глянул на меня с привычной настороженностью.
Я проводил Клеща взглядом. Он был уже на полпути к лагерю. Я повернулся к Горохову. Заговорил негромко, но весомо.
— Командиру надо уметь не только кнут использовать. Кнутом солдатской преданности не добиться. Ты можешь быть сколько угодно прав, но если будешь только унижать — они будут тебя бояться, а не уважать. И в самом тяжелом бою за тобой не пойдут. Понял?
Горохов молчал долго. Сопел, переваривал. Потом буркнул что-то неразборчивое, но в этом «что-то» не было прежней злобы. Только усталость и, кажется, задумчивость.
— Ладно. Пошли, сержантик, — сказал я. — Холодно тут стоять. Может, ещё поспим часик.
Мы пошли к лагерю. Впереди уже маячил силуэт добравшегося до БТР раньше нас Клеща, который, кажется, о чём-то оживлённо рассказывал проснувшимся бойцам. Я слышал обрывки фраз: «…птица, козодой, товарищ прапорщик сказал…», «…а я думал, душманы…».
Горохов шагал рядом, молчал. Но я чувствовал — он задумался. И это было хорошо.
Где-то в горах. Примерно в это же время
Отряд Мэддокса выбрался из пещеры, где случилась перестрелка на рассвете позапрошлого дня.
Шли весь день. Шли тяжело, часто останавливались. Прятались, когда где-то вдали появлялся гул советского вертолёта.
Один раз винтокрылая машина прошла прямо над ними. Мэддокс успел спрятать группу буквально в последнее мгновение. Потом видели ещё один вертолёт. Но тот шёл достаточно далеко. Где-то над вершинами гор.
Так они двигались несколько дней. Мэддокс нервничал, они запаздывали к Махди. За день им удавалось пройти едва ли пятнадцать километров по горам. Сказывались усталость, чувство постоянной опасности, а ещё ранения, что нанесли личному составу духи в той краткой, но яростной перестрелке.
Сегодня же, после непродолжительного отдыха в несколько часов, Мэддокс погнал всех в путь на ночь глядя. Но прошли и того меньше. Даже по дну ущелья идти было почти невозможно. Слишком велик риск переломать ноги.
Злой, как голодный медведь-шатун, Мэддокс всё-таки отдал приказ остановиться на ночлег.
Лейтенант Гаррет быстро нашёл укрытие — расщелину под скальным козырьком. Место тесное, каменистое, ветер задувает в щели, но сверху не видно, и это сейчас главное.
Вертолёты, казалось, без устали кружили над горами и унимались только ночью. Они появлялись с рассветом, уходили к обеду, возвращались под вечер. Иногда проходили совсем рядом — тогда все замирали, вжимались в камни, старались даже не дышать. Мэддокс матерился сквозь зубы, считал минуты, но ничего не мог поделать.
Из двадцати двух человек, что ушли от дороги, осталось двенадцать. Трое пакистанцев полегли в перестрелке с повстанцами предателя Абдул-Вахида.