Ещё двое пакистанцев были ранены, один тяжело. Пуля задела лопатку, застряла где-то внутри. Он лежал в углу расщелины, укрытый старым одеялом, и тихо скулил сквозь зубы. Люди Мэддокса косились на него с плохо скрываемым раздражением — раненый тормозил движение, привлекал внимание.
Стоун сидел у самого выхода, прислонившись спиной к холодному камню. Руки за спиной стянуты пластиковым хомутом — туго, до онемения в пальцах. Лодыжки стянуты таким же. Металлическая цепочка наручников больше не звенела — Мэддокс сменил тактику после того, как Стоун едва не освободился во время перестрелки. Теперь только пластик, только туго, только боль, если дёрнешься.
Холод пробирался под куртку, холодил спину, забирался в рукава. Стоун ёжился, но старался не подавать виду. Зябко поводил затёкшими плечами. Сжимал и разжимал пальцы, которые уже почти ничего не чувствовали.
Мэддокс сидел у костерка, разведённого в глубине расщелины. Огонь жгли маленький, экономя топливо, — только чтоб вскипятить воду и хоть немного согреться. Майор смотрел на угли, и лицо его в красноватых отблесках казалось вырезанным из камня. Рана, тянувшаяся через всю его щеку, подзатянулась, превратившись в уродливый, наспех заштопанный струп. Заплывший глаз прошёл. На лице Мэддокса теперь красовался шикарный, уже начавший желтеть синяк.
Гаррет сидел рядом с Мэддоксом, крутил в руках флягу, поглядывал то на командира, то на пленного Стоуна. Остальные американцы жались к стенам, кто-то дремал, кто-то молча жевал сухой паёк. Пакистанцы сбились в кучу у противоположного входа, переговаривались вполголоса.
Раненый застонал громче обычного. Мэддокс дёрнулся, резко повернул голову.
— Заткните его, — бросил он в сторону пакистанцев. Те засуетились, один наклонился к раненому, что-то зашипел по-урду. Стоны стихли, сменились тяжёлым, сдавленным дыханием.
Мэддокс снова уставился в огонь. Молчал долго, минуты три. Потом поднялся, подошёл к Стоуну.
Остановился в полуметре, глядя сверху вниз. Стоун поднял голову, встретил его взгляд. На лице его сама собой появилась кривая усмешка.
— Чего уставился? — спросил он сипло. Горло пересохло, язык еле ворочался. — Сплясать мне хочешь? Или песню спеть? Ну давай. Мне нравится… Нью-Йорк-Нью-Йорк…
Мэддокс молчал. Смотрел. Потом присел на корточки напротив, так, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Стоун, — сказал он негромко. Голос его был вкрадчивый, почти ласковый. — Мне тут птичка напела… будто местные на нас напали не просто так. Будто кто-то их подговорил.
Стоун усмехнулся шире. Треснувшая губа саднила, во рту чувствовался привкус крови.
— А мне твоя жена напела, — он ехидно прищурился, — что у тебя маленький член.
Мэддокс не шелохнулся. Только желваки на скулах заиграли.
— Заткни хайло, Стоун, — сказал он всё так же тихо. — Не то отрежу тебе язык. Там, куда я тебя веду, он тебе не понадобится.
— Боюсь-боюсь, — проворчал Стоун. — Ты главное пальцы мне не ломай, чтобы я мог черкануть телеграмму твоей благоверной, когда дойдём.
— Я видел, что ты разговаривал с их главарём, Стоун, — резко сказал Мэддокс.
— Я с ними разговаривал? — Стоун изобразил искреннее удивление. — Мэддокс, ты бредишь. Что я им мог сказать? — Он на секунду задумался, потом выдал с дурашливым пафосом: — «Аллах акбар, братья, порежьте этого придурка со шрамом»? Ну да, ну да… Они так и кинулись.
Гаррет, сидевший у костра, напрягся. Он слышал каждое слово, и лицо его делалось всё более встревоженным.
Мэддокс не повёлся. Только пальцы, лежащие на колене, чуть заметно сжались.
— Ты меня за дурака держишь? — спросил он. Голос его стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Эти дикари сидели тихо, пока тут не появился ты. А напали как раз после того, как их вожак что-то у тебя спрашивал. Или ты позабыл?
Стоун вздохнул. Устало, театрально.
— Может, у тебя в отряде свои кроты есть? — Он скосил глаза на Гаррета. — Вон, лейтенант Гаррет, например, больно умный. Всё записывает, наверное, в блокнотик. Докладную начальству строчит. А ты и уши развесил.
Гаррет дёрнулся, вскочил было, но Мэддокс жестом остановил его. Не оборачиваясь, бросил:
— Сидеть.
Гаррет сел. Лицо его пошло красными пятнами.
Мэддокс снова уставился на Стоуна. В глазах его появилось что-то тёмное, тяжёлое.
— Или может быть, — Стоун не отвёл взгляда, — им осточертело, что майор-расист обращается с ними, как с животными, а? А с их точки зрения, ты, Мэддокс, и есть животное. Большое, тупое и белое. Как баран.
— Ты думаешь, ты самый умный, да? — процедил Мэддокс сквозь зубы. — Думаешь, я не рискну тебя тут прикопать и сказать начальству, что ты не пережил переход?