Стоун смотрел ему в глаза. Усмешка не сходила с его лица, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые уже перешагнули черту и ищут, кого бы перешагнуть следующим.
— Ты упиваешься своей безнаказанностью, да, Мэддокс? — посерьёзнел Стоун. — Считаешь, что тут, в этом хрен-знает-где-стане, тебе всё можно? Так знаешь что? Я думал ровно точно так же, когда прибыл сюда. А потом оказался вот здесь, прямо перед тобой.
Мэддокс молчал. Только оскалился, словно зверь. Сжал кулаки так, что хрустнуло.
— Ты уверен, — продолжал Стоун, — что завтра не будешь так же, как я сейчас, сидеть в кандалах, а идиот-офицер станет втирать тебе какой-то бред, потому что у него задница полыхает огнём от того обстоятельства, что советы наступают ему на пятки, а?
Мэддокс взорвался.
Он вскочил, сделал знак своим. Двое американцев, сидевших у стены, поднялись, подошли. Схватили Стоуна под мышки, рванули вверх, оттащили от камня, заставили подняться и выпрямиться. Пластик на запястьях впился в кожу до крови, но Стоун даже не охнул.
Гаррет вскочил, шагнул к Мэддоксу:
— Сэр! Не надо! Он специально вас провоцирует! Если вы его убьёте, мы останемся ни с чем!
Мэддокс отмахнулся, будто от назойливой мухи:
— Заткнись.
Он подошёл вплотную к Стоуну, навис над ним. Стоун отвёл лицо, поморщился. Усмешка всё ещё держалась на губах, хотя внутри всё кричало от боли в вывернутых руках.
— Ты б хоть зубы почистил, майор, — просипел Стоун с трудом, — а то несёт, как из выгребной ямы.
Мэддокс ударил.
Кулак гулко врезался Стоуну под рёбра. Стоун согнулся. Голова его упала на грудь. Ноги подкосились. Но его держали, не дали упасть.
— Это за О'Коннела, — выдохнул Мэддокс.
Второй удар пришёлся в челюсть. Хрустнуло. Стоун сплюнул кровь и куски раскрошившегося зуба. Усмешка сползла с лопнувших губ, но глаза остались холодными, насмешливыми.
— Слабо, Мэддокс, — просипел он. Говорить было трудно, прикушенный язык опух. — Совсем слабо. Даже твоя ма… мамаша била меня сильнее… когда узнала, что я изменяю ей с твоей женой…
Мэддокс занёс кулак для нового удара. Лицо его перекосилось, шрам налился кровью, стал багровым. Но Гаррет повис на его руке, вцепился мёртвой хваткой.
— Сэр! — закричал он в самое ухо. — Хватит! Он нужен живым! Если он сдохнет, мы все сядем за это! Вы слышите меня⁈
Мэддокс тяжело дышал. Грудь его ходила ходуном, ноздри раздувались. Он смотрел на Стоуна, на его разбитое, но всё ещё насмешливое лицо, и в глазах его мешались ярость, усталость и что-то похожее на уважение.
Медленно, очень медленно он опустил руку. Гаррет отпустил его, отступил на шаг, тяжело дыша.
— Отпустите, — бросил Мэддокс своим людям.
Те разжали хватку. Стоун завалился набок, уткнулся лицом в холодные камни. Лежал, не шевелясь, только спина его ходила ходуном при каждом вздохе.
— Заткните ему рот, — приказал Мэддокс, уже отворачиваясь. — И привяжите покрепче. Чтоб не рыпался. Я устал слушать его бредни.
Он ушёл в глубь расщелины, к костру, сел спиной ко всем. Плечи его были напряжены, руки сжимались в кулаки.
Гаррет постоял минуту, глядя то на командира, то на пленного. Потом подошёл к Стоуну, наклонился.
— Живой? — спросил он тихо.
Стоун приоткрыл единственный не заплывший глаз. Посмотрел на Гаррета снизу вверх. И — Гаррет готов был поклясться, что не показалось — Стоун подмигнул ему.
Гаррет выпрямился. Отвернулся. Пошёл к своим.
Раненый пакистанец в углу снова застонал. Костерок догорал, красные угли тускнели. Стоун лежал на камнях, прижимаясь щекой к холодной поверхности. Во рту было солоно, челюсть ныла, рёбра, кажется треснули. Но внутри, где-то глубоко, теплилось странное чувство.
Они его не убьют. Мэддокс мог бы, но Гаррет не даст. А Гаррет не даст, потому что боится. Боится ответственности, боится начальства, боится всего, чего только можно бояться.
А значит, у него, Стоуна, есть время. А ещё — есть надежда.
Никогда в жизни Стоун не подумал бы, что будет уповать на надежду. Тем более на надежду на то, что группу Мэддокса перехватят русские.
Где-то в горах снова завыли шакалы. Или козодои. Стоун уже не разбирал.
Он закрыл глаз и провалился в тяжёлую, чёрную пустоту.
БТР привычным делом урчал двигателями. Полз по дороге, поднимая пыль своими могучими колёсами.
Я сидел у края брони и смотрел, как горы медленно отползают назад, уступая место пологой степи. Солнце уже поднялось, но грело пока слабо — только щёки пощипывало, а спина в кителе всё ещё помнила ночной холод.