— Пойдёмте, дети, — сказал он тихо. — Пойдёмте домой. Бабушка Халима беспокоится.
Он повёл их прочь. Повёл не оборачиваясь. Но спиной чувствовал взгляд Юнуса — тяжёлый, злой, полный горечи.
Когда они вышли из кишлака и свернули на тропу, Замарай вдруг остановился. Посмотрел назад, на развалины, откуда они пришли. Лицо его было бледным, губы сжаты.
— Рахим-ага, — спросил он тихо. — Отца убили шурави?
Рахим замер от неожиданности вопроса. Почувствовал, как в груди что-то содрогнулось. Потом опустил голову, глянул на мальчика.
— Почему ты спрашиваешь, Замарай?
— Юнус говорит, — мальчик зашевелил обветренными губами, — что шурави злые. Что от них всё зло на свете.
— Юнус говорит так, — Рахим-ага вздохнул, — потому что он сам злой. Но надеюсь, он когда-нибудь изменится.
— Я встречал шурави, — внезапно сказал Замарай. — Они не были злые.
Рахим остолбенел. Уставился на мальчика изумлёнными, широко распахнутыми глазами.
— Они дали нам еды и сахара, — добавил Замарай и уставился куда-то себе под ноги.
Рахим глянул на его брата. На Дад Мухаммада. Мальчишка просто смотрел в ответ своими наивными, широко раскрытыми глазами и прижимал к груди деревянного ослика.
Рахим ему улыбнулся. Потом глянул на небо. Солнце стояло высоко. Ещё чуть-чуть — и оно достигнет своего зенита. Где-то далеко, за перевалом, смеялись шакалы.
Он повёл детей домой. А позади, в заброшенном кишлаке Шинкарай, чью воду отравили когда-то такие, как Юнус, оставалась злоба. И ей, этой злобе, очень скоро предстояло выплеснуться наружу.
Солнце уже перешагнуло свой зенит и принялось медленно опускаться, когда мы выбрались на стрельбище. Жара чуть-чуть спала, но воздух всё ещё оставался горячим, и ветерок, тянувший с гор, не приносил прохлады — только пыль и запах высохшей полыни.
Я нёс свой автомат, Горохов — свой. Он шёл чуть позади, молчал, только сапоги хрустели по щебню. Я чувствовал его взгляд на своей спине — тяжёлый, задумчивый.
С того разговора у старого поста, где Клещ испугался козодоев, прошло не так много времени, но Горохов, видимо, всё ещё переваривал мои слова. Это было видно по тому, как он сжимал челюсть, как хмурил брови, глядя куда-то в сторону.
Я остановился у валуна, служившего огневым рубежом. Положил автомат на камень, снял панаму, вытер пот со лба. Рукавом провёл по шее — подворотничок взмок, прилип к коже.
— Ну, давай, — сказал я Горохову. — Показывай, как ты понял то, что я тогда тебе объяснял.
Он хмыкнул, подошёл, встал рядом. Автомат висел у него на груди, пальцы теребили ремень.
— Да вроде просто всё, — буркнул он.
— Ну так покажи. Помнишь? Приклад не в плечо, а сюда, — я ткнул ему чуть ниже ключицы. — Автомат выше. Корпус прямой, локоть не оттопыривай.
Горохов кивнул. Вскинул автомат. Я смотрел, как он встаёт, как перехватывает оружие. С первого раза вышло не очень — слишком напряжён, плечи зажаты, локоть всё равно норовит уйти в сторону.
— Свободнее, — сказал я. — Расслабь плечи. Оружие должно лежать в руках, а не висеть.
Он выдохнул, встряхнул кистями, снова вскинул. Уже лучше. Я подошёл, поправил приклад, чуть довернул корпус.
— Цель — та банка на камне. Видишь?
— Вижу.
— Ну так давай.
Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он задержал дыхание. Секунда, другая.
Выстрел грохнул сухо, коротко. Банка на камне подпрыгнула, звякнула, покатилась вниз.
Горохов опустил автомат. Обернулся ко мне. Нахмурился.
— Зараза… Неудобно нихрена.
— А ты как хотел? — Я хмыкнул. — Когда правильно, всегда неудобно. Особенно если переучиваешься с привычного.
Горохов забурчал что-то себе под нос.
— Ну, не хочешь — не учись, — пожал я плечами. — Сам меня сюда потащил.
— Да ладно, ладно, прапор, не горячись. Покажи ещё раз, куда упирать? А то я, кажись, себе ключицу отбил.
Несколько минут Горохов просто холостил: вскидывал и опускал автомат. Пробовал управляться с оружием, маневрировать стволом. Попробовал перезарядить из нового, непривычного положения.
В конце концов у него стало получаться.
— Молодец, — я кивнул. — Получается. Но это дело надо довести до автоматизма. Чтоб ты не думал, куда приклад ставить. Чтоб рука лишний раз цевьё не перехватывала.
Он хмыкнул, отвернулся, будто мои слова его смущали. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Редкое для него выражение.
Мы потренировались ещё минут двадцать. Я показывал, он повторял. У него получалось всё лучше. Я видел, как он входит в кураж, как азарт зажигает глаза. Хороший боец. Жаль только, что злости в нём слишком много. И обиды.