Напротив, рыночные отношения способствовали ослаблению и разрушению традиционных, местных и простейших моделей человеческих взаимоотношений; между незнакомыми людьми на значительном удалении друг от друга возникали связи сотрудничества.
Мобилизация материалов и людей во всевозрастающем количестве стало возможным благодаря поддержке рынком экономической специализации и технологического новаторства. Выражаясь кратко, власть и богатство могли быть увеличены путем применения рыночных принципов в деятельности общества – невзирая на то, что правители и большинство их подданных не переставали осуждать овладевшие миром безнравственность и алчность.
Разрушение устоявшихся моделей поведения всегда вызывает негодование большинства очевидцев процесса. И народы, и правители Европы на заре нового времени с неприязнью и недоверием относились к кучке богачей, заставивших общество следовать в заданных рынком пределах; однако поделать с этим ничего не могли. В Азии подобные чувства были более действенными, поскольку рынок товаров и услуг был сравнительно слабым, оставаясь на уровне мелкоремесленного производства. Напротив, стоило нескольким городам в Италии и Нидерландах продемонстрировать возможности рынка в деле приумножения богатства и мощи, как рыночное воплощение человеческих усилий в Европе одержало верх. К XVI в. даже самые могущественные командные структуры Старого Света при организации военных и других масштабных начинаний стали зависимыми от международного денежно-кредитного рынка. Неутешительная хроника финансовой деятельности Филиппа II является наглядным тому подтверждением. Экспансия рыночных отношений и их постепенное проникновение во все более отдаленные регионы, а также в нижние классы социальной пирамиды стали непременным явлением последующих столетий. Согласившись, хоть и скрепя сердце, с принципом индивидуальной погони за прибылью, западноевропейские страны обеспечили себе господство над остальным миром.
Это взаимодействие может быть описано как восхождение капитализма и становление буржуазии как правящего класса в европейском обществе. Со времен просачивания идей марксизма в интеллектуальные и научные круги этот процесс был центральным для историков, изучавших ранний период нового времени. К сожалению, марксисты были равно подвержены евроцентричной зашоренности XIX в., сузившей видение Марксом истории человечества. Ему и его современникам господство рынка и капитала казалось вечным-как в прошлом, так и в настоящем и будущем. В конце XX в. это более не видится непреложной истиной, и исследователи истории в скором будущем станут более тонко различать оттенки технологических и политических аспектов восхождения европейского капитализма.
Думается, что нам удастся более непредвзято увидеть панораму развития рискованного европейского предприятия по установлению господства рынка над военными и другими сферами управления, если мы воспримем ее как эксцентричное отклонение от человеческих норм командного управления. Последнее определяло жизнь человеческого сообщества с древнейших времен и было достаточно сильным еще в 1880-х. Остальные главы этой книги представляют собой переосмысление доставшихся нам в наследство оценок и взглядов – с целью восполнить разрыв между военной историей с одной стороны и экономической историей и историографией – с другой.
1* См. J. F. Fino, «Notes sur la production de fer et la fabrication des armes en France au moyen age», Gladius 3 (1964): 47-66.
2* Расцвет европейского рыцарства не привел к появлению покорного, неагрессивного крестьянства. Склонность к кровопролитию была глубоко укоренившейся и постоянно подпитывалась массовым забоем скотины (в живых оставлялись лишь производители) ввиду отсутствия зимнего корма. В отличие от Индии и Китая население к северу от Альп воспринимало забой крупного скота как нечто вполне естественное. Вышесказанное может иметь отношение к готовности западноевропейцев без особых угрызений совести проливать и человеческую кровь. По первоначальной жестокости Северной Европы см. Saga of Olav Trygveson, а также Georges Duby, The Early Growth of the European Economy: Warriors and Peasants from the Seventh to the Twelfth Century (London, 1973 pp. 9 6, 2 53 и далее.
3* Легкая кавалерия и маленький легкий плуг были дешевле западных аналогов и более соответствовали условиям менее урожайных цетральноевропейских земель. Связь между феодалом и крестьянином была менее жесткой; в то же время простота и доступность практики сжигания леса под новые пашни делала знать и земледельцев более мобильными.
4* Наиболее близкое сравнение уводит нас в античную эпоху греческих наемников на средиземноморском рынке – как в самой Греции, так и за ее пределами. См. интересные подробности первых этапов этого процесса у H. W. Parkes, Greek Mercenary Soldiers from the Earliest Times to the Battle of Ipsus (Oxford, 1933). Становление Рима означало монополизацию средиземноморского военного рынка после 30 г. до н. э. Победа старого принципа командной мобилизации ресурсов для войны стала вновь возможной как в гражданских, так и военных делах после резкого сокращения численности населения в III в. н. э. Не случайно основной период развития вооружений в древнем Средиземноморье состоялся в столетия применения соперничающими правителями коммерческих принципов для военной мобилизации. Относительно развития артиллерии эпохи эллинизма см. E. W. Marsden, Greek and Roman Artillery: Historical Development (Oxford, 1969); Barton C. Hacker, «Greek Catapults and Catapult Technology: Science, Technology and War in the Ancient World», Technology and Culture 9 (1968): 34- 50; W. W. Tarn, Hellenic Military and Naval Development (Cambridge, 1930).