— Не слишком удивлюсь, что случайных пациентов почти не будет. У Вальдштейнов есть личные самолеты, базы отдыха и огромные городские виллы в некоторых крупных городах. Так почему бы не быть медицинскому центру? — спокойно рассуждал Бэй. Для себя он этот текст уже придумал, когда размышлял на тему клиники.
Гашик остановился и внимательно посмотрел на Кобейна.
— Скажите, вам лечили только руку?
— Мне лечили только руку, но меня досконально изучили с применением множества новейших методов диагностики. И даже заставили пройти кучу диагностик нетрадиционных. Никогда, например, не сталкивался с мезотерапией, — и, понизив голос для таинственности, добавил: — Мне даже ауру рассматривали, очень было похоже, что еще немного, и лакмусовую бумажку начнут вокруг головы водить, для прокрашивания.
— Зачем вы на это согласились? — Гашик не скрывал своего удивления, густо смешанного с неодобрением.
Бэй пожал плечом.
— Я обычный человек. Мне нечего скрывать. Тем более что вся информация обо мне будет свято храниться в тайных кладовых клана, — усмехнулся Кобейн. — Кроме того, теперь я знаю, что, не считая перелома, в настоящий момент абсолютно здоров, и мои ближайшие предки не согрешили с незнакомцами.
— Абсолютного здоровья не бывает. Это само по себе уже подозрительно. И нам всем есть, что скрывать.
— Скрытность у вас врожденная, Давид? Или от советского прошлого? Или приобретенная с необходимостью прятать любовные отношения с камнями? — Бэй язвил, но не боялся задеть собеседника.
Так и было. Гашик лишь рассмеялся.
— Наверное, и та, и другая… Так вот о камне. Пришло время рассказать вам, как он ко мне попал.
Дорога петляла среди раскрасневшегося, как пристыженная девица, леса. В просветах между деревьями виднелись горы. Самые высокие вершины уже спешили натянуть снеговые шапки. Но здесь, в лесу, еще хозяйничала осень. Упавшая листва шуршала под ногами. Приносил ароматы сырой земли и грибов беспокойный ветер и старался забраться под одежду, жадный до человеческого тепла.
Гашик быстро семенил рядом с Кобейном, на его лице блестели капельки пота, поэтому он с готовностью подставлялся порывам ветра. По-видимому, предстояла длинная история, если Давид резко сбавил темп, позволяя себе отдышаться, чтобы заговорить ровным голосом.
— У этого камня долгий путь ко мне, через поколения. Я получил его от своего отца, преподавателя русской литературы в Одесском университете. Тот, в свою очередь — от своего отца. Тоже преподавателя. Профессора геологии. Моего деда. А первым влюбленным в камни в нашей семье был его отец. Вот так мы и добрались до моего прадеда, ходившего в экспедиции еще в царские времена, до революции, в первые годы становления советской страны, когда она отчаянно нуждалась в деньгах. Попал прадед в первую поисковую партию случайно, как разнорабочий, потом втянулся, пошел учиться, академических высот не достиг, но собрал большую коллекцию камней. В 1925 или через год, опасаясь ареста, вместе с сыном запрятал коллекцию в катакомбах за городом. Один особый камень они прятали отдельно, и прадед умолял хранить его существование в тайне. Сказал, что получил его в экспедиции, когда в притоках алтайской реки намывали золото, чтобы определить целесообразность создания прииска. Одним вечером старик из старателей пришел к нему, отозвал в сторону и осторожно вложил в руки тряпицу с завернутым в нее камнем. И сказал: «У тебя доброе сердце. Без черной капли. Как у этого камня. Сохрани его. Он как кусок сытого летнего неба или холодного озера. У него даже имени еще нет. А придумают, тоже прячь. Нельзя ему в плохие руки. За ним придет тот, кому он нужен. Ты узнаешь этого человека и отдашь ему камень». Вот такая странная история. — Гашик собрал ногами перед собой небольшую горку из яркой листвы. Примял ее с боков, увлеченный рассказом, и медленно пошел дальше. — Прадед под репрессии не попал, но вскоре умер от воспаления легких. Дед, хоть и пошел в геологию, камни из катакомб доставать побоялся. В сорок первом, перед отправкой на фронт, он отвел сына, то есть моего будущего отца, к тайнику и передал историю прадеда. С фронта он не вернулся, погиб в битве за Берлин, что называется, за пять минут до Победы. Отец мой камни тоже доставать не хотел. Все чего-то боялся. Да и не интересовали они его, он книги любил. Так что коллекция прадеда лежала в надежном сейфе одесских катакомб и страха. Ждала. Меня камни привлекали, сколько себя помню. Сначала я булыжники домой таскал, гальку с пляжа, куски гранита. А когда мне исполнилось восемнадцать, отец отвел к тайнику, и наследие прадеда научило меня любить весь мир. Любовь — она такая. Если настоящая, то ее только больше становится, и ей делиться хочется.