— Тогда я буду звать тебя Шенми.
— Что это значит? — вопрос донесся издалека, почти из сна.
— Тайна… на китайском.
Она спала, а Кобейн изо всех сил боролся с усталостью, превращавшей веки в чугунные заслонки. Он боялся провалиться в глубину, чтобы, вынырнув обратно, не найти Тайну рядом с собой, и плавился от затопившей его нежности, наслаждаясь теплом и приятной тяжестью женского тела в руках.
Девушка в его объятиях будила в нем слишком сильные чувства. Хотелось спрятать ее от всего мира. Почему-то вспомнилась коробка с елочными украшениями, о которой рассказывала Карина. Хрупкие, стеклянные игрушки, бережно закутанные в толстые слои бумаги. И не появилось ни одного укола совести, пока пальцы осторожно касались нежной кожи, пока воспоминание связывало драгоценность в его руках с драгоценными воспоминаниями Карениной. То, что происходило между Бэем и Тайной, не имело ничего общего с миром за окном, в котором он был частным детективом Ван Дорном. С друзьями, огромным кланом влиятельных снобов, чемпионкой мира по фигурному катанию. В полумраке квартиры, уставший и пропитавшийся ароматами олеандра и буйной ночи, Кобейн был другим. Еще не познанным самим собой. Чувствующим настолько остро и ярко, что все, существовавшее за пределами мира на двоих, в лучах зарождавшегося дня казалось выцветшей фотографией.
Но как он ни сопротивлялся, сон — глубокий и без сновидений — завладел им, и когда Бэй открыл глаза, то понял, что остался один.
Один в постели.
В квартире.
В мире, показавшемся пустым..
Боль от потери была такой пронзительной, что сев на кровати, Бэй обхватил руками голову и застонал.
Открыв глаза в следующий раз, он уставился на стену перед собой, увешенную брелками, где между разноцветными пятнами сувениров горело написанное красной губной помадой слово: «ТВАН».
Как кровоточащая рана, разрывающая привычное бытие, перекрывая даже зов дорог.
Что с ним происходит? Зачем ему эти рваные чувства. Рваное сердце? За что?!
Когда после долгого и холодного душа Кобейн посмотрел на себя в зеркало, то увидел в нем не человека после самой страстной ночи в жизни, а его тень. Как если бы Бэя выжали и лишили всего содержимого. Как после фестиваля — корка от апельсина. На этот раз даже она была помятой. Потемнели глаза, наметились резкие линии скул, казались обветренными потрескавшиеся губы. Даже загорелая кожа выглядела серой.
Не считая пары затяжек марихуаны и единственной таблетки экстази на выпускном Кайта, Кобейн никогда не принимал наркотики или галлюциногенные вещества, потому что слишком дорожил собственным здоровьем и ясностью ума. Но сейчас он был уверен, что глубокое опустошение сродни ломке наркомана после того, как желанная доза выработала себя, оставляя на растерзание бесцветной реальностью и болью.
Разве его влечение к Тайне не болезнь? Не наркотическая зависимость?
Бэй заставил себя одеться и поехал к единственному человеку, которого хотел видеть.
Зося жила недалеко от Зандворта, в небольшой деревне или в городке. В Голландии с этими определениями было трудно. Гаага, например, никогда не получала статуса города, да и вся страна напоминала огромный парк из миниатюрных строений — сплошной Мадуродам*. А в полосе перед дюнами все населенные пункты давно переплелись между собой, слепились, разделенные лишь табличками с названиями.
(* Мадуродам — парк Миниатюрные Нидерланды, расположенный рядом с Гаагой).
Двухэтажный десятиквартирный комплекс стоял в стороне от дороги, рядом с небольшим искусственным водоемом, на который выходили балконы или сады всех квартир, спроектированные так, чтобы в них было удобно жить в инвалидных колясках. Подобные дома привлекали пенсионеров и пожилых людей, задумавшихся о грядущих проблемах, связанных с возрастом.
Ключ был у Бэя с собой, и он позвонил Зосе на телефон, когда заходил в подъезд. Спохватившись, что даже не узнал, дома ли она. Но бабуля сразу же ответила на звонок.
— Я на пороге. Примешь внука?
— Я на террасе. Проходи.
Зося сидела в коляске у кромки воды и кормила лебедей, пребывая в образе старой и немощной, но наслаждающейся жизнью в соответствии с оставшимся энтузиазмом. Утро было прохладное, серое, околодождливое, располагающее к думам и самосозерцанию. Изредка Зося пользовалась коляской при гостях или если ей было лень ходить, заявляя, что таким образом тренируется для неизбежного немощного будущего и успокаивает нервы соседей, которые иначе бы утонули в зависти к чересчур подвижной старушке. Добрососедские отношения бабушка ценила. К тому же, в коляске можно было подъехать к кромке воды, чтобы кормить лебедей, вместо того, чтобы перетаскивать с места на место стулья.