По заверениям бабули, красивые птицы обладали прескверным характером, и с тех пор, как пару лет назад облюбовали маленький пруд, жестоко расправлялись со всякой крылатой конкуренцией. Забыв, что являются перелетным видом, они оставались в Голландии весь год, иногда выползая из пруда на близлежащие поля, чтобы покормиться. Но дурной нрав прощался лебедям за красоту, в чем Зося видела доказательство несправедливости и близорукости мира. Тем не менее, сама регулярно подкармливала белых нахалов, наслаждаясь грацией их движений.
Бэй подошел к бабушке, быстро поцеловал три раза в щеки (голландцы лидировали среди европейцев по числу обязательных поцелуев), и молча опустился на свободный стул. У Зоси везде стояло по паре стульев. Во всех местах, где она могла бы находиться в тот момент, когда к ней пожаловали гости. А гости к бабушке ходили часто и не только преклонного возраста, но и относительно молодые, подхваченные в ее обширный дружественный круг в разных обществах по времеубиванию: кафе, театрах, спортивной школе, где у Зоси нашлось много поклонников среди тренерского состава, тоже появлявшегося иногда на кофе в бабушкиной квартире.
Молча изучив лицо внука, бабуля проговорила:
— Ты же не откажешься сделать мне кофе. Как всегда черный, без сахара… Хотя сегодня у меня настроение шалить. Захвати из шкафа, сам знаешь из какого, коньяк. Подходящее утро для кофе с коньяком.
Конечно, это был рецепт первой помощи для гостя, но Зося никогда не отказывалась от веской причины выпить.
Горячий, терпкий кофе с резким ароматом и вкусом алкоголя обладал тонизирующим действием. И обезболивающим. К концу первой чашки Бэй почувствовал, что наконец способен дышать нормально, а не урывками, словно сломаны ребра.
Зося тоже заметила перемену во внуке и решила, что настал момент для начала разговора.
— Даже не знаю, радоваться мне тому, что я вижу, или нет.
Вместо ответа Бэй лишь наградил бабушку хмурым взглядом.
— Последний и, кстати, единственный раз, когда я видела такое же лицо и пустоту в глазах, был день, когда я смотрела на мать после похорон отца.
Бэй пытался осознать прозвучавшие слова.
— И что в этом может быть радостного?
Зося скорчила совсем нетипичную для пожилых людей гримасу.
— Ой, а можно я не буду разводить романтические сопли о величии чувств? Сам их себе навешаешь. Неси еще кофе и лей мне еще коньяка. — Приказ бабули не позволил внуку снова погрузиться в серое бездумье.
На середине второй чашки Зося снова открыла рот, и в ее взоре на внука появилось лукавство.
— Нет, ну я всегда была уверена, что это должно случиться именно с тобой. Хотя с годами ты заставил меня посомневаться в даре провидения. Стал слишком уж хорош, я начинала волноваться, что никто не сможет, оказавшись рядом, не потеряться или не потерять твое внимание. Даже чемпионку мира тебе случайно сосватала и считала, что не прогадала. Но… — последовала многозначительная пауза: — Это же не она? Не Карина?
Бэй устало потер глаза:
— Не она.
— А кто? — осторожно спросила Зося.
— А тван его знает кто! Даже имени не знаю!
Таким голосом, как у Бэя, должно было говорить отчаяние.
И он рассказал Зосе, опуская подробности и множество деталей, о фестивале, о том, как впервые у него снесло крышу, и к чему это привело. О долгом времени без встреч, и как Тайна напомнила о себе одним словом на салфетке. Как Бэй придумал, где ее искать, чтобы отделаться от ненужных чувств, и закончил тем, что оставил свой адрес. О том, что незнакомка появилась на пороге его квартиры вчера вечером, чтобы провести с ним всю ночь и исчезнуть, оставив его таким каким, каким он заявился к Зосе.
Одиноким на весь мир.
И испачкала помадой стену в его в доме.
Зося отреагировала неожиданно — рассмеялась. Громко.
— Значит, нахальная хищница, поймавшая моего внука в цепкие лапы, зовет тебя Тван? А кому мы теперь подарим задницу? Бэю? Бэйская задница — не звучит. — И залилась, закатилась в смехе, до красноты и до икоты, вызывая раздражение и злость у Кобейна.
— Любимая бабушка, ты проявляешь поистине глубокое сочувствие к любимому внуку, — прорычал он и понял, что впервые с момента пробуждения чувствует что-то иное, чем боль и опустошение. И испытал за это благодарность. И даже сам улыбнулся.