Года прошли почти незаметно, один сменял другой, сливаясь в одну полосу. С появлением в жизни Сирокко маленького брата Эвклаза, она стала все реже появляться дома. Сначала он был слишком крикливым, чтобы с ним играть, а потом Сирокко вдруг обнаружила, что у неё уже есть брат и лучший друг – Хамсин, который всегда был рядом, поддерживал её и даже иногда с ней танцевал, хотя всей душой ненавидел это занятие.
Теперь всё внимание Цикуты было сосредоточено на маленьком сыне, а старшие дети были предоставлены сами себе. Но Сирокко не чувствовала себя брошенной и одинокой. Она получила ту свободу, к которой стремилась всей своей душой.
Ветер колыхал мягкую траву. Стояла поздняя весна, и Сирокко целыми днями пропадала в полях и лесах, где искала песчаные поляны, на которых могла бы практиковаться во взаимодействии.
Сейчас Сирокко сидела на склоне песчаного оврага, который, словно рана, протянулся на несколько сотен метров в длину и на двадцать метров в ширину. Она мысленно позвала ветер и, услышав его песню, отправила его к своей подруге. Три года назад они случайно познакомились, и с тех пор постоянно общались. Они не знали имён друг друга, потому что, как говорила та девочка, никто не должен догадаться, что она общается с миром через ветер. Но это не мешало крепкой дружбе, которая возникла между девочками.
Сирокко закрыла глаза и задышала ровнее. Она чувствовала, как тёплая волна захлестывает её и утягивает с собой на дно.
— Ну как ты? – тут же принёс ответ ветер.
— Расскажи мне о чем-нибудь, – попросила Сирокко.
После недолгой паузы полилась история о том, как вольные ветра отправляются всюду, куда лишь может дотянуться воздух. Безымянная подруга рассказывала о горных вершинах и бездонных впадинах, о бескрайних морях и непроходимых джунглях. О том, чего никогда не видела, но обязательно увидит.
Сирокко слушала молча, не перебивая, стараясь вырисовывать в воображении то, о чем говорила подруга. Девочке нравился её голос – он был мелодичным, нежным, однако в нем проскальзывала сталь, и становилось понятно, что его обладательница обладает завидно смелым и сильным характером.
Шло время, и рассказы о гордых птицах и исполинских чудовищах сами собой сошли на нет. Девочка замолчала и, тяжело вздохнув, продолжила уже на другую тему.
— Знаешь, мне здесь одиноко, – прошептала она. – Я уже говорила, что у меня нет никого, кроме тебя и ветра... Можешь мне кое-что пообещать?
— Конечно, – легко согласилась Сирокко.
— Пообещай, что однажды ты придёшь за мной на мою родину, и вместе мы увидим то, о чём мне напевает ветер.
— Обещаю.
Голос Сирокко не дрогнул, и в нём не было даже тени сомнения. Хотя она и была ветром, который свободен от всего на свете, однако даже ветру нужно место, куда он будет стремиться. Если она хочет полностью овладеть своей стихией, то главенствовать в этом союзе с воздухом должна она.
Спустя некоторое время девочка поднялась на ноги и размяла затёкшее тело. Солнце уже клонилось к закату, и ей нужно было торопиться домой. Голова потяжелела, как после дневного сна, однако в остальном она чувствовала себя прекрасно. Еще с утра начинающая болеть голова медленно возвращалась в своё нормальное состояние.
Она прошла небольшой редкий лесок и рощу, а потом свернула на родные холмы.
Почему-то ей казалось, что родители уже морально отпустили её и Хамсина. Конечно, они заботились о детях, однако каждый вечер Сирокко казалось, что взгляд Апатита говорит: «Как, вы ещё здесь?». Маленький Эвклаз с самого рождения был любимым ребёнком, однако это не только не обижало Сирокко, но и она была даже рада этому, потому что, когда они с Хамсином уйдут, у родителей ещё останется малыш. Милый Эвклаз, какая ему уготовлена судьба? Сирокко вспомнила его прозрачные голубые глаза и мягкие каштановые волосы.
Сирокко уже хотела свернуть к своему дому, когда к ней неожиданно подошла пожилая женщина. Она была одета в легкое цветастое платье из дорогой и качественной ткани, а на голове привычно покоился платок, закрывавший копну иссиня-чёрных волос. Сирокко сразу узнала в ней Зрячую, которая при рождении ребёнка определяет его способности и проклятие. Без Зрячих родители не смогли бы давать своим детям говорящие имена.