— А знаешь, Сирокко, – вдруг сказал Хамсин. – Мама ведь просто старается смотреть, чтобы ты не наделала глупостей.
Глава 7
Хамсин был, конечно, прав. И у Цикуты ещё целых пять лет получалось удерживать дочь от открытых конфликтов. Однако ничто не длится вечно, и один прекрасный вечер навсегда изменил жизнь Сирокко и всех людей, которые были рядом с ней. Это был один из многочисленных сельских праздников, и вся деревня собралась на небольшой, но достаточно вместительной площади.
Сирокко, не любившая шумные праздники, сидела позади всех и с нетерпением ждала захода солнца, когда старейшина проведёт очередной глупый ритуал и она сможет пойти спать.
— А теперь мы воздадим хвалу Солнцу и Луне, что день и ночь освещают наши пути...
Девочка, теперь уже почти девушка, с трудом подавила зевок. Размеренный голос старика нагонял сон, однако уважение к старшим не позволяло ей сесть на землю и задремать.
— Что, наш подкидыш устал? – сбоку раздался надменный и уже ненавистный голос.
Эхеверия выросла настоящей красавицей. Ей минуло уже шестнадцать лет, и теперь она была в расцвете своих сил. Одетая в парадное желто-зеленое платье, которое только подчеркивало её легкую фигуру, она была похожа на лесную фею. Её медно-коричневые волосы, нежными волнами спускающиеся до самого пояса, были заплетены в какую-то замысловатую прическу, которая только подчеркивала нежный овал лица и выделяла зеленые глаза. Неудивительно, что следом за ней неотступно ступала толпа воздыхателей и лже-подруг, которые пытались за счёт Эхеверии набить себе цену.
— Отстань, – Сирокко даже головы не повернула с сторону пришедшей.
— Что, мамочки рядом нет, некому тебя защитить? Что же теперь будет? – Эхеверия, видимо, просто хотела показаться крутой среди своих глупых друзей. – Пойдёшь плакаться к ней на плечо?
— Убирайся отсюда, – снова сказала Сирокко, потирая висок. Правда, ей не хотелось сегодня ссориться.
— Ещё указывать мне вздумала? Ты тут никто, радуйся, что тебя вообще согласились оставить в деревне, – мучительница упивалась безответностью своей жертвы. Глупая... – Надо было тебя сразу после рождения утопить, как паршивого котёнка...
Эхеверия изумленно отпрянула, встретившись глазами с разъярённым золотистым взглядом Сирокко.
— Хватит, – между девушками встала подоспевшая Цикута, – Идём, Сирокко.
— Нет.
Тихий, но твёрдый голос заставил Цикуту замереть. Она с сожалением покачала головой, понимая, что больше не властна над дочерью.
Сирокко, не говоря более ни слова, с грацией дикой кошки обогнула мать и встала перед Эхеверией.
— Думаешь, что раз я не отвечаю тебе, значит, я боюсь? – хмыкнула она. – Думаешь, что благодаря своим кудрям и милому личику ты неотразима? Ты, да и все вы, – Сирокко обернулась на заинтересованную толпу. – Вы уродливы. Ваши души уже насквозь прогнили, и вы завидуете мне и Хамсину, потому что мы свободны, а вы – нет. Я не держу на вас зла, и каждого, особенно тебя, Эхеверия, я прощаю, – Сирокко обернулась к изумленной соседке. – Мне вас искренне жаль, правда. И, когда я уйду отсюда, я буду каждый вечер молиться Многоликому за вас. Я надеюсь, вы когда-нибудь простите меня за то, что однажды я вас ненавидела, – девочка подошла к Эхеверии и легко обняла её за плечи. – Будь счастлива, моя милая подруга. Я благодарна тебе за то, что ты открыла мне глаза. Надеюсь, в твоей жизни всё сложится хорошо.
С этими словами Сирокко развернулась и молча удалилась с площади. А сзади её преследовала настолько громкая тишина, что казалось, от неё вот-вот заложит уши. Сирокко едва сдерживалась, чтобы не обернуться: она больше всего на свете хотела сейчас посмотреть в глаза каждого жителя деревни и засмеяться в их ошарашенные лица.
Вдали от центра деревни стоял привычный вечерний шум.
Шелестели на ветру деревья, со всех сторон доносились весёлое стрекотание кузнечиков, а вдалеке, возле реки, заливался соловей. Сирокко любила вечера и ночи, потому что тогда она могла отдохнуть от дневной суеты и жаркого солнца. Было в ночи что-то особенно притягательное, и это что-то каждый вечер манило Сирокко к себе.
Сзади послышались торопливые шаги. Сирокко уже приготовилась выслушивать нотации, однако, обернувшись, увидела запыхавшегося Хамсина.
— Это было невероятно, – он во все глаза смотрел на сестру. – Скажи, это был приготовленный текст или ты импровизировала?
— Если четно, сначала я хотела всем сказать о том, какие они всё-таки мерзкие, – скривилась Сирокко. – Но потом я посмотрела на Эхеверию, и словно увидела внутри неё грязь. И я подумала, что будет гораздо интереснее, если я скажу ей то, чего она не ожидает услышать. Они все думали, что я начну их оскорблять – а я сказала прямо противоположное. Всё-таки они несчастны, Хамсин. Они пытаются скрыть это за злостью и агрессией, но не получается. Ох, видел бы ты лицо Эхеверии! Честное слово, она была похожа на выброшенную на берег рыбу! Это было так смешно.