Тишина дома была мягкой, загадочной; совсем не пугающей. Но Сирокко чувствовала себя здесь чужой, ненужной и лишней. Сладковатый запах свежего хлеба дурманил сознание, и ей вдруг захотелось свернуться клубочком на диване, закрывшись от всего мира. Но она быстро отмела сомнения – ни оглядки, ни сожалений.
Сирокко села на стул и закрыла глаза. Казалось, что совсем недавно она уже находилась здесь. Только одета была гораздо проще, да и волосы носила гораздо короче. И ещё она была настолько разбита, настолько поломана и растоптана внутри, что сейчас становилось страшно.
— Я знала, что ты придёшь, – наполненный жизненной силой голос с недовольством раздался позади. – Но не думала, что так скоро.
— Здравствуйте, – отозвалась Сирокко, улыбаясь.
— Зачем пришла? – Зрячая села за стол напротив гостьи.
— Не знаю, – Сирокко пожала плечами. – Просто захотелось.
Женщина внимательно посмотрела на пришедшую и наклонила голову.
— Я вижу, вдали от дома ты обрела... целостность.
— Это правда, – кивнула Сирокко. – Многое произошло за эти годы.
Рассказав о Нимфее и Валлаго, о службе в их доме и новых друзьях, девушка не умолчала даже о Дейтерии. Она вспомнила все: дни, переходящие один в другой, смех Нимфеи, невинные улыбки Куросио, разглядывание ночного неба вместе с Дейтерием, полуночные разговоры с Эблис... А ещё приступы одиночества, отчаяния и отвращения. Падающее на садовые плитки тело госпожи, пустота в душе и осознание того, что ты не можешь ни взглядом, ни словом, ни даже выражением лица показать своё горе. Потому что рядом с тобой ребёнок, которого ты не можешь напугать. Чувство беспомощности и вины оттого, что не чувствуешь боли потери.
Зрячая слушала, не перебивая, и лишь изредка качала головой в такт тихому рассказу. Когда Сирокко замолчала, женщина, вздохнув, посмотрела ей прямо в глаза.
— Я знаю, зачем ты пришла, милая, – грустно улыбнулась она. – И вот что я могу тебе сказать: равнодушие, ветреность, одиночество – это не хорошо и не плохо. Они – часть твоей души, они составляют тебя, делают такой, какая ты есть. Тебе нужно принять себя целиком, не разделяя свои качества. Иначе вдруг однажды разорвёшь душу? Нельзя так поступать, душа единой должна быть.
— Как это сделать, если одна половина моей души ненавидит другую? – прошептала Сирокко.
— В каждом из нас есть доброе начало и есть злое. И человек находится между ними, стоит одной части увеличится или уменьшится – и он упадёт. А что будет там, внизу, после падения – кто ж знает... Не возвращаются оттуда, – женщина замолчала, поджав губы. – Жизнь – маятник, а коли ты ещё не упала, так все в порядке. Значит, ты едина, и зла в тебе столько же, сколько добра. Просто на добро ты внимания не обращаешь, считаешь, что так оно и должно быть. А ты попробуй однажды вспомнить свои хорошие стороны, глядишь, и полюбишь себя.
— Во мне нет хорошего.
— Похвалу ждёшь? Так к матери иди, она тебя со светом небесным сравнит. Но тебе-то правда нужна, а где ж её сыщешь. Мой тебе совет: будь проще, глядишь, и жизнь наладится.
Сирокко смотрела на дубовый стол под своими руками, не находя в себе сил поднять глаза на мудрую женщину. Но несмотря на стыд за своё совсем детское поведение, она чувствовала себя гораздо лучше. «Камень с души свалился», – подумала она. Ничего не нарушало умиротворяющую тишину ночного дома, и девушка поняла, что больше её ничто не держит и не отзывается эхом в душе. Подумав о доме и о том, что её семья была бы рада её видеть, Сирокко спокойно поднялась со стула и подошла к двери.
— Спасибо Вам за мудрые слова, Зрячая, – обернувшись, поблагодарила она. – Мне стало намного легче. И не говорите никому, что я здесь была. Пожалуйста...
Глава 27
Несколько дней прошли почти незаметно. Дом кишел народом, однако это был темный, траурный шум. Из-за полушепота, которым теперь общались его обитатели, по длинным коридорам и пустым залам разносилось змеиное шипение. Люди сбивались в кучки, не желая оставаться в одиночестве. Несмотря на строгий запрет на выезд с территории особняка, никто не устраивал сцен и даже не возмущался: все понимали причины таких строгих мер. К тому же все любили Нимфею и считали помощь в расследовании актом глубокого уважения.
Сирокко же все свободное время проводила с Куросио, которому все ещё никто ничего не сказал. Вначале боялись что-то сделать не так, потом просто решили оставить это дело отцу. Однако Валлаго, похоже, вообще не интересовала судьба его сына. Он целыми днями только ходил да вздыхал, но Сирокко прекрасно знала, что это – игра на публику.
«Дело в том, что я развожусь с Валлаго», – она постоянно вспоминала слова госпожи. Эта фраза не казалась ей какой-то подозрительными, но все равно внутренний голосок говорил ей, что что-то здесь не так.