— До свидания, мистер Андретти.
Я спустилась с крыльца, миновала подъездную дорожку и, только добравшись до дороги, оглянулась. Андретти все еще пялился мне вслед.
Я и до дома дойти не успела, а бабушка уже позвонила маме и пересказала весь наш разговор слово в слово. Мне приказали извиниться. Ну неужели приятно, когда перед тобой извиняются по приказу?
Из-за всей этой истории я жутко нервничала. Просто не верилось, что я стояла так близко к тому, кого всю жизнь старалась оттеснить в самый дальний уголок своего разума. Хотелось пойти к маме и все рассказать. Хотелось позвонить Сере, Ли или Анне. Хоть кому-то. Просто поделиться с ними своими чувствами. Вот только я знала, что если войду в мамину комнату или наберу номер одной из подруг, то открою рот и оттуда ничего не вылетит. По крайней мере, ничего правильного.
Я час исходила ненавистью к нонне. Я ненавидела ее, потому что у нее никогда не находится хороших слов для мамы. Ненавидела, потому что вынуждена ходить к ней каждый день после обеда. Ненавидела, потому что бабушка не позволяет маме забыть прошлое. И потому что сама пытается меня воспитывать вместо мамы. Ненавидела, потому что она любезничала с Майклом Андретти. И потому что звонит маме, чтобы наябедничать о каждом моем неправильном слове и поступке и сказать: «Кристина, ты ужасная мать».
И я поклялась — как и каждый раз после нашей ссоры, — что как только мне исполнится восемнадцать, уеду и оборву все связи с родней. И с бабушкой, и с ее сестрами, сующими во все свои носы, и с моими кузенами и кузинами, и со сплетниками-друзьями семьи. Сбежать бы от них всех подальше.
Они душат меня нелепыми требованиями и правилами, которые притащили с собой из Европы, но в отличие от европейцев здесь у нас ничего со временем не изменилось. Всегда есть то, что нельзя говорить или делать. Всегда есть то, чему я должна научиться, потому что это умеют все добропорядочные итальянки и однажды сие умение пригодится мне, чтобы угодить мужу-шовинисту. Всегда есть тот, кого я должна уважать.
Ненавижу слово «уважение». Меня от него тошнит. Однажды я убегу. Умчусь сломя голову. Чтобы стать свободной и решать все сама. Не как австралийка, или итальянка, или нечто среднее. Сбегу и стану эмансипированной.
Если общество мне позволит.
Глава четвертая
Пришла пора очередных дебатов. Единственное время, когда мы с Ивой-крапивой были заодно, во всем соглашаясь. Они стартуют каждый год в мае, и на этот раз мы схлестнулись со школой cвятого Антония.
Я когда-нибудь упоминала Джона «любовь всей моей жизни» Бартона?
Только представьте: староста школы cвятого Антония. Сын члена парламента. Лучший спикер из всех живущих. Красивый. Популярный. Скажите, чего еще желать в этой жизни?
Разве что, чтобы он тоже в меня влюбился.
Школа святого Антония разгромила нас в пятницу вечером. Темой дискуссии значилась политика, поэтому, по моему мнению, у команды Джона Бартона было неоспоримое преимущество.
По завершении дебатов я устремилась в класс, где подавали кофе с печеньем. Надеялась урвать последний кусочек пирога или шоколадное печенье. Но, увидев девочку, забирающую четыре последних штуки, поняла что опоздала.
— Бьюсь об заклад, в детстве она относилась к типу этаких обжор, поглощающих чипсы на праздниках, — прошептал кто-то мне на ухо.
Повернувшись, оказалась лицом к лицу с Джоном Бартоном и рассмеялась, согласно кивая.
Последний раз я видела его три месяца назад, с тех пор он изменился в лучшую сторону. Если задуматься, он не «милашка» да и не лопается от избытка сексуальности. Мне импонирует, что он настоящий и искренний. Это даже по лицу видно.
Родись он женщиной, румяна ему бы не понадобились — его щеки украшал природный румянец. Правда, он немного худоват, но мне нравится его рост и смеющиеся карие глаза, меняющие оттенок вслед за настроением.
— Мне, как обычно, досталось лишь песочное печенье, — пожаловалась я.
Он озорно ухмыльнулся и протянул два печенья в шоколадной глазури.
— Я всегда был жаден до эльфийского хлеба на детских праздниках, — серьезно сказал он, и выражение его глаз мгновенно переменилось. — Я часто совал его в карманы или прятал куда только мог, пока однажды меня не поймали. Хозяин дома подал мне куртку, а из карманов вывалились четыре ломтика эльфийского хлеба. Мне было семь, с тех пор один вид этого хлеба вызывает трепет, и я понимаю, что психологически никогда не оправлюсь.
Его актерское мастерство меня позабавило, и я взяла предложенное печенье.
— А какую таинственную, страшную тайну о своих праздниках поведаешь мне ты?
— Я была одной из тех «передай сверток» жадин. Имела обыкновение задерживать у себя сверток на пять секунд дольше обычного, ожидая, что музыка остановится. Такая же ситуация и с музыкальными стульями. Я просто стояла перед стулом и не двигалась с места. После этого мне запретили участвовать в играх.
— Да, — сказал он, прищурив глаза с напускной подозрительностью, — это на тебя похоже.
Подошла мама, поцеловала меня и, прежде чем я успела помешать, направилась прямиком к сестре Луизе.
— Она выглядит так естественно. Реальнее всех в этой комнате, — заметил Джон, не отрывая от нее карих глаз.
— Знаю, — сказала я, следя за маминым разговором с сестрой. — Просто волнуюсь, что сестра Луиза ей наговорит. Недавно я влипла в неприятности.
— Зато на Мартин-плейс ты была хороша. Мне понравилась твоя речь.
— Я тебя не видела, — нахмурилась я.
— Мы с Ивой и остальными общались с премьер-министром.
Я кивнула, подумав как похожи их с Ивой-крапивой семьи. Безумно хотелось, чтобы он не упоминал ее имя. Как можно соперничать с той, чей отец один из лучших кардиохирургов Сиднея и чье фото опубликовали в газете «Австралиец», когда ее выбрали старостой школы? Их семьи я легко могла представить на совместном ужине. Они бы говорили о политике, искусстве и международных делах. Потом я попробовала представить их за ужином с нонной и мамой. Не то чтобы я их стыдилась. Но о чем им разговаривать? Как лучше готовить лазанью? У наших семей нет ничего общего.
— Парень из школы имени Кука произвел приятное впечатление. В смысле, великим спикером ему не стать, но удивить получилось.
— Джейкоб Кут, — пробормотала я, пока Джон брал несколько печенюшек.
Мы вышли из класса, и я попыталась представить Джона Бартона вселяющим страх в девчонок в коридорах и Джейкоба Кута разговаривающим с премьер-министром. Это лишний раз напомнило, насколько социально и культурно разные люди меня окружают.
Усевшись в плетеные кресла на веранде, мы стали смотреть на небо. Был чудесный, приятный вечер.
— Слышала о региональных танцах?
Я не смотрела на него, боясь, что он заметит на моем лице страстное желание. Пойти на региональные танцы с Джоном Бартоном означало вызвать зависть всех зазнаек в школе святой Марты.
— Только о них и говорим. Можешь представить пять настолько разных школ в одном месте? Либо будут массовые драки, либо зародятся новые романы.
— Я просто счастлив, что там не будет школы святой Жанны. Мы вечно с ними сцепляемся, — пожаловался он. — Терпеть их не можем.
— А мы терпеть не можем парней из школы святого Франциска. Нас пригласили на официальную церемонию окончания десятого класса. Они сбились в группы и весь вечер выкрикивали победные кричалки. В честь их футбольной команды, баскетбольной команды, команды по крикету и бог знает каких еще.