Но через несколько мимолетных секунд Бочаров взял себя в руки и заговорил тем же тоном, каким говорил до сих пор:
− Боюсь, что вы, Роман Никитович, наткнулись на какую-то ложную информацию. Я думаю, возможно, вам следует пересмотреть свои источники.
− У меня хорошие источники информации.
Бочаров с минуту разглядывал Романа, попивая коньяк, и наконец заговорил.
- Я не знаю, что вы слышали, подполковник, но могу заверить вас, что моя единственная задача здесь - это научная работа. У меня нет никакого желания становиться преступником.
Он посмотрел на сигарету в своих пальцах, изучая поднимающийся дым. Наблюдая за ним, Роман был удивлен, увидев что-то новое. Глаза директора, которые Липатов заметил только из-за их распухшей красноты, когда он только вошел, были фактически единственными чертами его странного лица, которые обладали ровной симметрией.
Пока Роман разглядывал этот феномен, Бочаров вдруг поднял глаза от горящей сигареты и встретился с ним взглядом. Был момент, когда они просто посмотрели друг на друга, а затем директор сказал:
- Однако я надеюсь, что вы сами понимаете, что у меня есть связи в Генпрокуратуре, а также в Следственном Комитете.
Липатов ответил не сразу. Он смотрел на Бочарова пристально, неторопливо, позволяя молчанию заранее подчеркнуть то, что он собирался сказать.
-В данном случае, Андрей Евгеньевич, я могу обещать вам, что это не будет иметь ни малейшего значения. На самом деле, это совершенно не важно. Я здесь, чтобы сказать вам, что за вами будут следить. Ваша связь с "черными" трансплантологами задокументирована. Если я решу, что ваше присутствие на свободе несовместимо с ходом следствия, я использую ваше досье. Я добуду ордер на ваш арест в течение двадцати четырех часов.
Бочаров резко встал, его длинное лицо осунулось, когда он поднес руку ко рту и затянулся сигаретой. Когда он затем допил коньяк, то спросил:
- У вас есть еще какие-нибудь вопросы?
Дым обволакивал его губы, скрывая их. Его темные глаза, казалось, плавали в масле.
Липатов почувствовал, как в животе у него вспыхнуло что-то горячее. Он внезапно пришел в ярость, но не из-за властного жеста Бочарова, не из-за его уклончивой игры в кошки-мышки и не из-за его наглости. Романа приводило в ярость нетерпение директора, как будто расследование Липатова не заслуживало его полного внимания или искреннего уважения, как будто убийства последних дней можно было игнорировать с надменным жестом грубой нетерпимости.
Он медленно поднялся, думая о том, что не знает, что будет сейчас делать или говорить, когда его взгляд остановился на фигуре директора, большая голова которого казалась больной вещью в таком человеке. Когда Роман выпрямился во весь рост, то вытянул руку так, что его указательный палец оказался в паре сантимеров от переносицы Бочарова.
- Мой шеф был убит вашей мафией. - Роман говорил с тщательно выверенной интонацией, но голос его был напряжен, в горле пересохло от гнева. - У вас есть контакты с ними . . . а это значит, что вы причастны к убийствам . . . а это значит, что у вас есть связь со мной. У меня есть частичка вас, гражданин Бочаров, и когда придет время, я приду и заберу ее.
Он держал палец перед носом Бочарова, а тот смотрел мимо него, чтобы не встретиться взглядом с подполковником. Чем дольше они так стояли, тем больше злился Роман, но директор молчал. Это были каменные люди, и единственным движением вокруг них был дым от сигареты Бочарова, который поднимался тонким колеблющимся потоком между ними.
Внезапно Роман собрал бумаги, повернулся и вышел из кабинета, дым потянулся за ним в даль коридора. Помощник, который привел его сюда, поднялся с того места, где он сидел на стуле, и заговорил с охранником. Он сразу же понял, что что-то не так, оглянулся на дверь института и поспешил догнать Романа, который, не дожидаясь его, в одиночестве зашагал вперед к подъездной аллее.
Охранник побежал вперед и поднял шлагбаум. Водитель Коля завел мотор, Липатов уселся рядом с ним на переднее сиденье. Фургон пулей выскочил из подъездной аллеи.
Когда Николай уже отъезжал, Липатов несколько раз глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Черт, да что же он делает? Первым его побуждением было отругать себя: это был глупый трюк, он не был рационален. Но он знал, что это не так. Затем в одно мгновение он увидел, что ни один из старых аргументов не кажется ему убедительным. Что же он все-таки натворил? Он просто потерял самообладание. Михаил Павлович был убит, и он ругал себя за то, что потерял самообладание. Какой край его реальности сломается первым? Какой конец сломается, уронив его в бесконечное падение?