Утро, как всегда, было ярким и восхитительным, маня прозрачностью зеленоватого моря и белыми гребешками бегущих волн. Не знаю, каким чудом, но прошедшей мучительной ночью моя душа, несущаяся по волнам чувств, наконец, причалила к спасительному берегу. И мне снова захотелось жить на этой земле, несмотря на то, что я потерял Анжелу.
Ирина с Олей давно проснулись и, быстро переговариваясь, собирались на завтрак. Я услышал, как резко хлопнула пудреница и голос Ирины уверенно произнес:
– Оля, пора выходить, а ты еще не оделась, мы опоздаем к завтраку.
Я приподнял голову и увидел мелькнувшие колени Ирины, она, выбравшись из палатки, расправила складки на голубой юбке и разгладила руками шелковую безрукавку. Расчесав золотистые волосы, она плавно закинула их за спину и надела на голову розовую соломенную шляпку; когда Ирина убедилась, что ее внешний вид вполне приличен, то стала поторапливать Олю. Выглянув из палатки, Оля погладила свой лоб и неуклюже выползла на четвереньках.
– Оля, какая же ты копуша, ты что, каждый день так будешь собираться?
– В этой палатке я не могу разобраться со своими вещами.
– Это надо было делать вечером, вечером, а сейчас уже утро.
– Ну, все, я уже иду, и хватит меня отчитывать.
Их удаляющиеся голоса еще некоторое время доносились до моих ушей, но когда вслед за ними на завтрак упорхнул и Семеныч, то я, убаюканный тишиной, сладко задремал. Разбудила меня Галя, коснувшись соломинкой моих ноздрей, я сильно подпрыгнул на ложе, после чего услышал всеобщий смех.
– Братик, пора кушать, – сказала Галя.
Разминая свое заспанное лицо, я окинул взглядом девушек и ребят, сидящих в ожидании завтрака. Возле каждого на земле стояла сияющая краями миска, наполненная дымящейся белой манкой, на поверхности которой таял желтый кусочек масла. Галя наполнила миску манкой и, положив в кашу кусочек масла, подала ее мне.
– Спасибо, – ответил я.
Жаркие руки солнца по-прежнему держали день в своих объятьях, а вот ночи постепенно становились прохладными. И я, словно багдадский вор, поглядывал на брезентовый шатер, в котором спали девушки. Боэций, как последнее золотое римское звено, стал жертвой новой варварской политики мелких интриганов, но в свой последний миг жизни он написал философское «Утешение». Закрыв книгу, я думал о человеке, который, находясь в тюрьме в ожидании казни, думал не о своей жизни, а о том, чтобы оставить после себя свой мудрый опыт. Поделившись мыслями об уходящей золотой эпохе, он подвел итог своей жизни, цельность его человеческого духа говорила мне о величии Римской империи. Последний настоящий римлянин уходил из жизни смело и мудро. Размышляя о недосягаемых умах, я незаметно спустился к своей праздной и бесцветной жизни и вдруг неожиданно понял: Сократ и Боэций явились тем важным стержнем, который сдерживал мои бурные страсти, не позволяя мне забыть о главном, о мудрой человеческой мысли. Поэтому, дочитав книгу, я почувствовал себя лишенным надежной опоры, размышляя дальше, я ощутил себя жуком, случайно забравшимся на страницы мудрой книги, который, прошагав по всем страницам исторических событий, остался все тем же жуком. Я поднялся с ложа и, продолжая размышлять, отправился за дровами, неужели вся наша жизнь, бесполезное блуждание в потемках, неужели мы не в состоянии понять даже крупицу того, что нам принадлежит, как порой мы мним себя знающими данный предмет и как бывает горька истина нашего заблуждения. Поднимаясь по сыпучей горе, я поскользнулся и упал на четвереньки, рассыпав сухие ветки, – и почему мы так боимся падения, усевшись на каменистый бугор, подумал я. Собрав разбросанные ветки, я повернулся в сторону больших гор и задержался взглядом на вершине, и что я лезу на эти кручи, дров уже вполне достаточно, наверное, человек так устроен, что вечно ищет то, что нельзя найти; повернувшись назад, я увидел поднимающихся девушек, моя мысль оборвалась, и я побежал вниз. Уклоняясь от зеленых веток, я, как слаломист, прыгал то влево, то вправо на буграх, когда я с разбегу вылетел из-за кустов с дровами, то у девушек были такие удивленные лица, словно это был не я, а горный козел.